Иван Мартынов
Началось всё, как водится, с пустяка.
Коза мещанина Опёнкина, отвязавшись по недосмотру хозяйского внука, забрела в огород соседа Кузьмы Лукича, где принялась за капусту с усердием, достойным лучшего применения. Кузьма, застав разорение, взревел так, что куры за три двора шарахнулись. Коза смерила его взглядом, исполненным превосходства, и вернулась к трапезе. Кузьма кинулся к Опёнкину.
– Ты что ж, ирод, скотину свою пускаешь на разор?!
– А ты бы забор чинил!
Слово за слово – и разговор съехал на деликатные материи. Оба распалились сверх меры, выясняя, кто из них человек чести.
– Ты меня брехуном назвал при народе, – стрельнул слюной Опёнкин, – за такое на дуэль вызывают.
– А вызывай!
Зевак собралось порядочно. Слух о дуэли долетел до офицеров.
– Господа! – воскликнул поручик Сусанин. – Это дело чести! Я беру на себя роль секунданта!
– Вы в своём уме? Из-за козы стреляться!
– Это дело чести!
Прошёл час. Сусанин командовал: расчистить площадку, отмерить шаги.
Дуэль началась. Опёнкин, разгорячённый и неточный, запустил сапогом (оружием были выбраны сапоги) в бочку с водой, обдав зрителей фонтаном брызг. Кузьма в ответ швырнул свой снаряд со звериной силищей, разбив окно Кузьмича. Тот в ответ отправил камушек в окно соседа. Опёнкин взорвался такой бранью, что я вам подобной лексики здесь не напишу, и не просите.
Сусанин, забыв о роли секунданта, выкрикивал советы, которые никто по древнему русскому обычаю не слушал. Сапоги летали туда-сюда. Убитых пока не было.
Подполковник Кислый всей своей позой выражал крайнее неодобрение:
– Дуэлянты нашлись! Из-за капусты! А квас у Демьяна четвёртый день дрянь дрянью!
– Так ты бы Демьянчика и вызвал на дуэль!
– Я с ним дружбу вожу пятнадцать лет!
– Получай, блоха поганая! – крикнул Опёнкин.
Снаряд, описав дугу, с глухим стуком врезался в дверь исправника. Не успели зрители посмеяться вдоволь, как в проёме показалась голова Вареникова.
– Кто посмел дуэль учинить?!
Он поднял сапог и перевернул его. На подошве виднелось клеймо: буква «Г» и цифра «17».
– С казённого склада, – медленно произнёс Семён Захарович. – Числится пропавшим!
Опёнкин побледнел. Кузьма Лукич мысленно написал завещание.
– Батюшки, – прошептал кто-то в толпе.
Исправник велел доставить дуэлянтов в участок. Толпа гудела, Кислый выкрикнул вслед:
– Вот вам и дуэль! Вот вам и честь! А вот в моё время…
Кузьма клялся, что сапог не его. Опёнкин – что подобрал у церкви. Церковь, как ей и положено, не клялась ни в чём. Сусанин сослался на дуэльный кодекс. И вдруг Опёнкин заголосил:
– Купил на базаре! Не нашёл! Но он просил не говорить никому!
– Как выглядит вор?! Ну, собака, говори!
– Козлиная бородка, пенсне, родинка над левой бровью.
Исправник, узнавший в портрете своего тестя-кладовщика Емельяна Ивановича, вздохнул, вытер капельки со лба и велел дело закрыть с формулировкой: «Сапоги утеряны по недосмотру».
Опёнкин уже на улице подошёл к Кузьме и сказал:
– А пойдём-ка чай пить? Смородиновый лист нажористый уродился, сущий чёрт.
Ничья честь не пострадала.
