Игорь Караулов
Поэт, переводчик, публицист. Родился в 1966 году. Окончил географический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Автор книг «Перепад напряжения», «Продавцы пряностей», «Конец ночи», «Главные слова» и других. Произведения публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Волга», «Арион», «Воздух», «Бельские просторы», «Плавучий мост» и других. Лауреат Григорьевской поэтической премии, Всероссийской литературной премии «Гипертекст» им. А. Чаковского (в номинации «Выбор читателей»). Победитель Волошинского литературного конкурса, дипломант премии «Московский счёт». Живёт в Москве.
* * *
Пересчитаю пальцы на руке,
пересчитаю медные монеты.
Всё совпадает, расхожденья нету:
нас не накормят в этом кабаке.
Пируют достославные князья,
закусывают скромные монахи.
Сума в пыли и дудочка во прахе.
Мы нищие, мы нищие, друзья.
Нас путают с деревьями в лесу.
Мы нищие, как верба и орешник.
Пока меж нами не явился грешник,
мы, как вино, ночную пьём росу.
Всего богатства – песня соловья,
зелёный луч, мелькнувший на рассвете,
да мы, да наши сны, да наши дети –
и дочери скорей, чем сыновья.
И дочерям сверкать как золотым
на стойке у портового менялы.
Менять консортов, исправлять анналы
и корабли считать по запятым.
Мы нищие, но мы одна семья,
одной похлёбкой завтрашнею сыты.
С одной мольбой ступаем мы на плиты:
да будет воля, Господи, Твоя.
* * *
Какой это будет день?
Не пятница, не суббота.
Какой это будет день?
Военно-морского флота.
С утра ещё под дождём,
но солнце заблещет вскоре.
Поднимемся и пойдём,
поклонимся мы Николе.
Товарищ, глаза разуй,
порадуемся подарку.
Вот золото и лазурь.
Смотри на электросварку.
Смотри и запоминай,
недаром же очевидец:
так выглядит русский рай,
весёлый и нежный ситец.
Протянуты по струне,
уходят вдаль парапеты.
Пойдём по той стороне,
как некогда шли по этой.
Такие там корпуса
рисуются акварелью,
и женские голоса,
и выпивка без похмелья.
Туда, где рокочет стих
и льётся любовь-отрава,
дойдём на своих двоих
и место займём по праву.
Какой это будет год,
загадывать не берусь я,
но вижу военный флот,
входящий в речное устье.
И вижу, как вдоль реки
ликуют родные люди.
И вижу его флажки,
сигналящие о чуде.
* * *
Наш атаман пошёл ко дну,
едва доверился волнам,
и эту песню про войну
тапёр наигрывает нам.
А это песня про поход,
про то, как горы высоки,
как чёлка вспыхивает от
прикосновения руки.
Коль ты меня не пустишь в дом,
поверь, тебя не прокляну.
Ты догадаешься потом,
что эта песня про войну.
Её узнал бы я из тьмы
таких же нищих и простых,
а в ней дыхание зимы
и взлёт рождественских шутих.
Наш атаман пытался вплавь
с его простреленной ногой.
Немного громкости прибавь,
не нужно никакой другой.
Она звучала на Дону,
когда ни прадедов, ни нас.
Что эта песня про войну,
я удивлялся всякий раз.
А в ней осенние леса
зовут озябших егерей.
А в ней родные голоса
у чистопрудных фонарей.
На полной громкости звучи,
военный джаз, военный рок.
Соседей поднимай в ночи,
пускай колотят в потолок.
И в русло тихое неси
неодолимую вину.
Выходит так, что на Руси
любая песня про войну.
* * *
Аль Бано и Ромина Пауэр.
Дождь пишет письма на воде
без препинаний и без правил:
такой язык теперь везде.
Как будто нет за Белым озером
земли, а всё же есть земля,
и тем же залиты молозивом
окоченевшие поля.
И снова нá берег с дружиной
выходит батька Синеус,
пока от холода дрожим мы,
коньяк не чувствуя на вкус.
Пока над мокрыми валами
царит земная нищета,
ладью охватывает пламя –
феличита, феличита.
* * *
Как вместились в эту BMW
рослые, большие? Друг у друга
ехали почти на голове,
и маршрут показывала вьюга.
Ехали у Бога в рюкзаке,
будто с сельской ярмарки цыгане.
По Фонтанке ехали реке
и тонули в снежном океане.
Будто похитители мощей,
взятых на удачном абордаже,
и водитель в кожаном плаще,
купленном за грош на распродаже.
Ехали и едем до сих пор
на сто лет как проданной машине,
и вступает в долгий разговор
девочка, которой нет в помине.
И ещё один, ещё одна
прорезают воздух голосами,
будто бы уже побеждена
вся необратимость расставанья.
Нам открыт лучистый коридор
между ночью той и всякой прочей,
и несёт нас глохнущий мотор
сквозь скопленья снежных многоточий.
* * *
Я хотел бы опять быть одним из вас,
дорогие мои, золотые мои,
но вы говорите мне: не сейчас,
ещё не пройдены все слои.
Эспланада, ротонда, плацкартный пир,
и подвальный бар, и культурных шмар
равнодушный взор. Как я с вами пил,
вашей масти бракованный экземпляр.
В сотни ваших телег на десятки тем
я вставлял свои реплики, как умел.
Если бы я мог, я бы стал никем,
растворился в воздухе перемен.
Как гремели дутые имена,
как смотрели гуру поверх голов,
как съедала их головы тишина.
Никого ни разу не поборов,
я один на ринге, а все ушли
в потайную подсобку гонять чаи.
Но ещё не пройдены все слои
и дух не очистился от земли.
* * *
У меня нет дачи в Переделкино,
конуры, сарая под Москвой.
Что мне толку в этакой безделке?
Хорошо, что русский и живой.
У меня есть дача в нашем будущем,
соток семь в небесной целине.
В рассветающем, гудящем, гýдущем,
где летят сапсаны по струне.
Синевою яблок, розоватостью
утренней жасминовой пыльцы,
всех летящих, всех скорбящих радостью
я утешен, милые жильцы.
* * *
Поселиться в доме у дороги –
и никто меня не станет трогать.
Утешаться мыслями о Боге,
месяцами грызть всё тот же ноготь.
Не делиться мыслями о Боге
ни с врагом, ни с другом – ну их нафиг.
Не стоять болваном на пороге,
наблюдая предвечерний траффик.
Пусть идёт дорога, как придётся,
до Урала, дальше до Китая,
и в уме, как в небе, птица вьётся,
ни в какую даль не улетая.
* * *
Капитан приходит с мороза,
приносит бутылку вина.
Поставь её, где салат «Мимоза».
Как звенят его ордена!
Не изобразит Вермеер
такого блеска паркетной доски.
Это мы, русские, так умеем.
На коленях с пятницы синяки.
А вот уже и молодожёны:
поцелуи со вкусом льда.
Отдалённые гарнизоны,
закрытые города.
Была ли на сердце ранка?
Не видать теперь ничего.
Генерал умирает от рака
в госпитале МВО.
Жизнь прожита правильно,
как завещал Ильич.
Дача в Старой Купавне,
автомобиль «москвич».
На даче – студенческие пиры,
струны рвёт молодёжь.
На колокольчики и шары
спускается ёлочный дождь.
* * *
Сколь многое осталось между нами
за эти вёсны, шедшие за две.
Сидят вороны дронами-ждунами
и в придорожной прячутся траве.
Мне жалко всех, я всех жалею скопом,
кто заложил в ломбард свою судьбу.
Я вижу глаз, нацеленный циклопом
на праздничную майскую пастьбу.
Не растерять украденных овечек
клыкастый помогает шоубиз.
Поёт кузнечик, штатский кабинетчик,
о том, что всё на свете зашибись.
Сколь многое осталось между теми,
кто сделался и притчей, и хитом,
кто день за днём искал подходы к теме,
а находил отравленный хитон.
Теперь застряли в зале ожиданья,
но до конца не высказать беду.
Молчание татарской ляжет данью
на губы, призывавшие орду.