Этюд о мире русского слова

Александр Рудяков

Какая красивая метафора – «мир русского слова». Это действительно целый мир – глобальный, планетарный, сложный… и – мало­изученный.

Есть стереотип, требующий, чтобы витальность, сила, мощь и мировое значение великого и могучего русского языка доказывались количеством русофонов – людей, владеющих русским языком. И действительно, сотни миллионов говорящих на русском – это неплохой аргумент.

Но исчерпывается ли свидетельство силы языка только числом его носителей? Да и не слишком ли это примитивно: сводить устройство планетарного мира русского языка к множеству индивидов?

Человек не есть множество клеток. А автомобиль – не множество деталей.

Но если реальное устройство «мира русского слова» нельзя свести к простому множеству русофонов, то каковы его составные части, его подсистемы? И каковы отношения между ними?

Существует и, более того, господствует точка зрения, согласно которой русский языковой мир (для его именования можно использовать термин «русофония») устроен так: есть русский язык в России, являющийся инвариантным, каноническим, образцовым, и есть в той или иной степени от него отличающиеся «русские языки» в других странах, в которых в той или иной степени русский язык «искажают» и «портят».

Так ли это? Нет, не так.

Русский язык, который всегда был, есть и будет мировым и который обеспечивает социальное взаимовоздействие своих носителей не только в России, но и за её пределами, давно «знает», что реальность, в которой его носители существуют «за пределами», значительно отличается от той, которая есть в «колыбели русскости» – в Российской Федерации. И русскому языку далеко не «всё равно», что «картины мира» его носителей – в РФ и в других частях «мира русского слова» – имеют существенные закономерные и реально существующие отличия, которые язык просто не имеет права игнорировать. Иначе говоря, русский язык не должен продолжать предоставлять оказавшемуся вне России своему носителю языковые единицы с «внутрироссийскими» значениями, потому что эти значения не отражают «внероссийскую» реальность! И конечно же, русский язык не может себе позволить такую, деликатно говоря, вольность. Русский язык очень ответственно относится к своей святой обязанности полностью обеспечивать «коммуникативные» потребности своих носителей, в какую бы страну их ни занесла судьба. И он закономерно (нет! не «портится») совершенствуется в том направлении, о котором предельно точно сказал Николай Крушевский: обеспечивает максимально полное соответствие «мира слов» «миру понятий».

Иначе говоря, русский язык, как, впрочем, и любой иной язык в подобной ситуации, создаёт свою новую разновидность, свой новый вариант, свою новую реализацию, предназначенную для граждан ЭТОЙ страны, потому что «картина мира», которую язык должен адекватно отражать для обеспечения успешного социального взаимовоздействия, в разных странах разная! Язык социален: он по сути своей не способен игнорировать особенности того социума и государства, в котором функционирует.

Способность создавать национальные варианты (термин В.Ю. Михальченко вызывает споры, но другого нет!) – это показатель силы и витальности русского языка, его замечательной способности не оставлять своих носителей, оказавшихся вне РФ, без великолепного средства социального взаимодействия.

Именно совокупность национальных вариантов и определяет устройство «мира русского слова». Возникновение таких разновидностей – какие бы имена мы им ни присваивали – не каприз, не причуда носителей языка, политиков или лингвистов. Это – закономерный процесс, обязательный для каждой страны, для каждого государства (и – важно – разновидности эти не имеют ничего общего с так называемыми территориальными или региональными вариантами языка).

Решающее значение для возникновения национального варианта русского языка (каким бы термином мы этот феномен ни именовали) имеет то, в каком именно государстве он должен обеспечивать потребность в социальном взаимовоздействии своих носителей. Именно поэтому глобальный русский языковой мир состоит из множества его вариантов, возникающих во множестве же стран. Очевидно, что центром «мира русского слова» является российский вариант русского языка. Не могу не упомянуть о притягательном для многих соблазне отождествлять национальные варианты русского языка с территориальными его разновидностями. Очевидное заблуждение, не имеющее ничего общего с реальностью.

Сложность осознания того факта, что ты говоришь на одном из вариантов своего языка, велика. И это закономерно: человек видит русский язык только через призму своего родного варианта. Это своего рода «шоры». Но лингвисту и государственному деятелю преодолеть эту ограниченность восприятия жизненно необходимо. Без такого преодоления реальное устройство «мира русского слова», представляющего сложнейшую метасистему, формируемую многочисленными реализациями русского языка в различающихся цивилизационных условиях, останется непостижимым.

Расскажу о том, как меняется сознание русиста в тот момент, когда он видит «мир русского слова» как мир, формируемый множеством активно взаимодействующих вариантов русского языка, необратимо возникающих в тех странах, в которых русский язык «работает» (конечно же, в разной степени) средством социального взаимодействия, на собственном опыте.

Сейчас я лучше понимаю суть того феномена, который мы именуем термином «акцент». Акцент – это непреодолимое сопротивление системы родного языка усвоению системы нового. Это тот последний рубеж, до конца преодолеть который могут единицы, обладающие редчайшим талантом овладения иным языком.

Сейчас я понимаю, что не всякий русский язык на нашей планете должен быть и способен быть абсолютно похожим на российский русский, функционирующий в нашей великой стране. Сейчас я осознаю, что те отличные от российского русского черты, закономерно возникающие в белорусском или казахстанском русском, не есть «ошибки» и «испорченности».

Как относиться к существованию множества вариантов русского языка? Да так же, как к смене дня и ночи! Эти явления существуют объективно и не зависят от нашего мнения. Их нужно адекватно познать и использовать это знание на практике.

«Мир русского слова» велик, многообразен и – к нашему стыду –практически не изучен. Убеж­дён, что нам пора признать, что все составные части русского языкового мира – уже упомянутые «национальные варианты» русского языка – нуждаются в тщательном и доброжелательном изучении. Нам, на мой взгляд, давно пора приступить к созданию русской геофонологии, которая призвана дать научное описание объективно существующих в «мире русского слова» вариантов наших – русских – фонем во «внероссийских» реализациях русского.

Нам, с моей точки зрения, давно пора задуматься о создании русской геолексикографии, призванной фиксировать то, как варьируются значения «наших» слов в «не наших» цивилизационных условиях.

Никто из пребывающих в здравом уме не станет отрицать, что именно российский русский является центром, ядром, фундаментом, залогом величия и витальности «мира русского слова».

Но очень важно понимать, что в огромном и прекрасном «мире русского слова» русский язык остаётся самим собой в каждом из своих воплощений. Он видоизменяется только в той степени, которая достаточна для того, чтобы его носители, оказавшиеся волею истории в иной стране, в иной реальности, в иной государственной системе, могли использовать его, не испытывая сложностей из‑за несоответствия семантики, но не теряя при этом своей принципиальной русскости.

Изучать мировой русский следует, не коллекционируя «ошибки» и «порчи» русского за границами РФ, а с восхищением наблюдая, каким образом великий и могучий русский язык творит и поддерживает планетарный «мир русского слова», обеспечивая своих носителей идеально соответствующим любой цивилизационной ситуации средством социального взаимовоздействия.

Именно такой взгляд на «мир русского слова» соответствует жизни в многополярном мире. Сила не только в количестве на нём говорящих, но и в числе его национальных вариантов.

Наше стремительное время не позволяет долго оставаться в плену уютных, но не отражающих реальность представлений. И правильно делает: такое прекраснодушие бьёт по тому, кто в этом плену остался.