Этюд о рябине

Александр Рудяков, доктор филологических наук, профессор, член Президиума Совета при Президенте Российской Федерации по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов Российской Федерации

В июльском «этюде» я анонсировал поиск «острия» и «рукояти», из которых состоят, по моему глубокому убеждению, все человеческие инструменты и приспособления, орудия и подручные средства, в таком важнейшем человеческом инструменте, как текст… Текст – это то, чем люди обмениваются едва ли не ежеминутно в процессе непрерывного социального взаимовоздействия в изначально существующем стремлении повлиять на картину мира собеседников… Именно для этого тексты как форма существования естественного языка возникают и существуют… Видеть в тексте совокупность звуков или букв, или, не приведи Господь, абзацев, деликатно говоря, прекраснодушно…

Давным-давно, в 60‑е годы, когда было мне лет 14 и когда я уже начинал почитывать монографии о литературе и языке, стоявшие на книжных полках в кабинетах родителей, мама принесла домой пластинку Татьяны Дорониной, на которой знаменитая в то время актриса читала стихи Марины Цветаевой и Дмитрия Кедрина. Вот тогда и услышал я впервые эти три коротенькие строфы «Красною кистью…» (я не привожу здесь текст, экономя место, уверен, что многие его знают, а иные легко найдут), надолго лишившие меня покоя из-за невозможности «метафорно», «тропно» и «эпитетно» объяснить их невообразимую поэтичность и неженскую силищу…

Главное в момент знакомства с текстом – отчётливо осознавать, что перед нами не груда слов и знаков препинания, а обращённая к нам речь живого человека, осознавшего нечто важное и стремящегося нам это осознание передать для нашего же блага. Нет у человека иного способа повлиять на картину мира собеседника: только творение текстов разной степени совершенства…

За долгие годы чтения лекций об устройстве текста в разных аудиториях я собрал коллекцию мгновенных реакций на это стихотворение. Каждая из них – образчик, с одной стороны, элементности нашего обыденного восприятия текста (весьма распространённое заблуждение, в основе которого – полное игнорирование того, что текст есть целое, принципиально не могущее быть объяснённым простой суммой его составляющих; это означает, что текст не станет понятным, если читать его построчно, пословно, «покатренно», не думая о том, какова роль этих элементов в сотворении целого); с другой – отсутствие навыка чтения-понимания, глубокого чтения, стремление отделаться первым поверхностным впечатлением, первой поверхностной реакцией, подкрепляемой, как правило, высокопарно произносимым утверждением, гласящим, что сколько людей, столько и прочтений, что только поэт знает, что он хотел сказать, что мы не вправе судить о том, что хотел сказать поэт (кстати, осознание того, что текст по своей сути есть инструмент воздействия на собеседника, «снимает» это последнее утверждение: нет текстов «для себя», текст всегда «для другого», и творящий текст создаёт его, всегда уповая на то, что его… поймут).

Подобная реакция типична и… предельно человечна: человек, живущий в социуме, подвергаясь непрерывному вербальному воздействию, вырабатывает мощные защитные средства для сохранения своей картины мира, своего сознания, своей идентичности – невнимание и непонимание. Отключить эти механизмы сразу, без усилий, достаточно сложно.

Первая версия почти всегда: «стихи об осени». Вторая: «стихи о дне рождения». Как правило, в ответ аудитория слышала, что в этом случае эти стихи ничем не отличаются от некрасовских «Поздняя осень…» и от песенки крокодила Гены… Затем – после осознания аудиторией того, что лектор ждёт чего-то особенного, включались знания о биографии поэтессы и следовала обязательная версия, что это тоска по родине, ностальгия и т.п., версия, совершенно ничем не подтверждённая в тексте и навеянная той информацией о судьбе Цветаевой, которая существует в обыденном сознании. Только после выполнения этой «обязательной программы» начиналось более или менее внимательное чтение текста, то есть более или менее настойчивое стремление понять.

Надо сказать, что практически в каждой аудитории находился человек, обладающий талантом понимания, способностью к видению «зазначья» (этот термин я придумал для того, чтобы объяснить студентам, где «скрываются» семантика, значение, содержание слова, текста, языка), и человек этот обычно говорил: это стихи о том, что хочется жить… И эта фраза становилась первым шагом к пониманию того, что пытается сказать нам Цветаева…

А ведь странно на первый взгляд! При чём здесь жизнь? В тексте жизнь не упоминается вообще!

Да! Но в этом-то и заключается гениальность создателей идеальных инструментов для воздействия на наше видение мира…

Повторю: перед нами – инструмент, созданный поэтом для того, чтобы сделать достоянием собеседника (а читатель и есть собеседник: «просто» отдалённый во времени и пространстве) некое важное, с её точки зрения, некое выстраданное ею понимание, принятие которого способно избавить нас от заблуждений и ошибок. И у этого – идеального, совершенного по своему внутреннему устройству – инструмента есть «остриё» и «рукоять»…

Было бы очень наивно думать, что подобные тексты могут быть посвящены констатации бытия осени, дня рождения!.. Это текст-совет, текст-рецепт, текст-помощь, текст-откровение. Наше дело – услышать собеседника, понять, какой именно совет он нам даёт, и принять (или не принять!!!) его.

В тексте есть элементы и составные части. Элементы очевидны, а вот составные части – «остриё» и «рукоять» – надо уметь видеть…

Каким волшебным образом возникает у Цветаевой идея жизни и желания жить?

Путь к пониманию начинается с внимательного чтения, с выучивания наизусть, с попытки произнести текст как свой собственный монолог. Важно осознавать, что в понимании самого сложного текста – особенно классического – у нас есть помощник: человек, в высшей степени ждущий нашего понимания. Это наш собеседник – автор текста.

Каждому из нас, творящему свои тексты, больше всего на свете хочется, чтобы его поняли именно так, как он задумал. Автор любого, пусть даже примитивного текста всегда надеется, что найдётся человек, который продерётся сквозь косноязычие, повторы, непоследовательность и… поймёт.

Авторы блестящих, гениальных – идеально организованных для воздействия на собеседника – текстов всегда оставляют какой-то намёк, подсказку, кивок: «Не понимай меня буквально, вчитайся; видишь – это не совсем так, как кажется на первый взгляд…»

Это такая смысловая «шероховатость», я называю её «заусеницей». Очень часто именно она и становится этим лёгким кивком в сторону, где лежит тот конец верёвочки, потянув за который мы размотаем клубок…

В «Красною кистью…» этой подсказкой является фраза «мне… хочется грызть… рябины… кисть»…

Конечно же, эта фраза не о гастрономических пристрастиях поэта. Если мы вернёмся к первой строфе, то отчётливо увидим, что её роль в устройстве текста в том, чтобы «связать» рябину с жизнью: «рябина зажглась – я родилась»… Только здесь, только в этом тексте слово «рябина» обретает особое «цветаевское» значение. И отсюда – хочется жить…

Вторая строфа говорит нам о том, какой жизнь обещала быть в день рождения, как праздничен и радостен был день появления на свет: и суббота, и колокольный перезвон, и апостольский праздник – появление на свет именно в этот день было обещанием такой же праздничной и радостной жизни. И вера в это жила до «доныне», в строфе третьей… До того «доныне», которое есть в жизни каждого из нас. Это похоже на то, как задорный юноша на резвящемся жеребёнке на полном скаку останавливается перед неожиданно появившейся пропастью… Это похоже на то, как волна, пробежавшая полморя, вдруг разбивается о скалы… Это – стихи о неизбежном и страшном моменте взросления, моменте понимания, что жизнь не праздник…

Жизнь, ты обещала быть не такой! Но и такая ты – самое лучшее, что у меня есть! Жизнь – самая большая ценность, независимо от того, хороша она или плоха, радостна или печальна.

«Доныне» – день, который сделал горькой кисть рябины. «Доныне», которое настолько непохоже на праздник, что заставило задуматься, как можно любить то, что делает тебе больно!!!

«Доныне», через которое должен пройти каждый человек. Именно это «доныне», которое мало кем замечается сразу, и заставило появиться на свет это стихотворение.

Но не о «доныне» эти стихи. Причина, идея, совет мне – собеседнику – не в печали по поводу горького «доныне», а в желании жить вопреки ему.

Жизнь – самое ценное, что есть у тебя, Человек, – вот что говорит нам поэт. И не просто говорит – пытается убедить нас с помощью совершенного инструмента, для этой цели созданного…

Конечно, говоря о стихотворении Марины Цветаевой, я не позволю себе сравнить его с топором. Мне оно представляется миниатюрным, но чрезвычайно острым дамским стилетом: хрупким на вид, но способным пробить латы…

«Остриё» – рябина. Она, повторяясь и меняя смысл, своей «заусеницей» притягивает наше внимание и заставляет вдуматься.

«Рукоять» – все те средства, которые придают слову «рябина», только этому тексту присущий смысл: «родилась», «Иоанн Богослов», «доныне»… Искуснейшая «рукоять», изготовленная поэтом для того, чтобы «остриё» работало, как надо…

С кем спорит поэт? Всякий текст – это всегда некий спор с чем-то, что было сказано или написано в процессе глобального, ни на миг не прекращающегося полилога. Не с теми, кто не любит грызть ягоды рябины до того, как по ним прошёлся наш русский морозец. Нет, конечно: этот великолепный инструмент создан для того, чтобы мы отчётливо понимали простую, но такую сложную мысль: самое ценное твоё достояние – это твоя жизнь! И пусть она далеко не праздник – продолжай её «грызть»…