Этюд об «острие» и «рукояти»

Александр Рудяков, доктор филологических наук, профессор, член Совета при Президенте Российской Федерации по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов Российской Федерации

Меня всегда поражало, что в современной нам системе наук нет «инструментологии», или «орудиелистики». Или «тулистики», если использовать столь любимые всеми нами заимствования из германских языков – от a tool – или как-нибудь иначе…

Не столь важно, как эта наука будет называться, важно то, что она возникнет обязательно, я в этом не сомневаюсь, и важно то, что её не может не быть, потому что наша человеческая жизнь невозможна без инструментов, орудий, средств, приспособлений, методов, подходов… Этот список можно продолжать бесконечно, и он всё равно не будет полон, потому что эти «штуки» пронизывают нашу жизнь насквозь…

Страшно представить себе фантастическую – слава Богу – ситуацию, в которой наши инструменты и орудия, обидевшись на нас из-за отсутствия о них отдельной научной дисциплины, объявят забастовку и откажутся нам служить пусть даже на очень и очень ограниченное время…

И мы с вами, друзья, не сможем ничего… Нет, мы, конечно, сможем по старой человеческой привычке почесать себе затылок одной из рук: мы так всегда делаем, когда натворим чего-то, а потом думаем, как же из этого натворенного выбраться… Рука – очень мощный инструмент, без него – «как без рук», но – «маловато будет»…

И слово тоже окажется среди бастующих инструментов! Да, ведь наш язык – орудие понужнее многих иных.

Инструментология – это не «умножение сущностей», которого так опасаются фарисеи (я не в претензии: фарисей не осознаёт, что он – фарисей; он охраняет мир от «умножения сущностей», которое, по сути своей, и есть прогресс; мне всегда было и будет интересно, что сегодня ощущают люди, которые лет пять назад отвергали необходимость дроновой экспансии в нашу жизнь)…

Она позволяет нам адекватно видеть наш полностью подчинённый функциям мир: в частности, увидеть, что все орудия и инструменты устроены изоморфно. Я много писал об этом в своих книгах, в которых называл две основные функциональные части любого орудия, приспособления, материала, средства и прочего «остриём» и «рукоятью»…

Это довольно просто увидеть и осознать: всякое орудие предназначено для воздействия на объект, поэтому «остриё» – это та часть, которая непосредственно воздействует, а «рукоять» – та, которая обеспечивает «доставку» острия к объекту…

Несложно, конечно, разглядеть функциональное «остриё» в таком простом инструменте, как предназначенное для проделывания отверстий шило. В добром старом шиле острое окончание металлического стержня совпадает с функциональным «остриём». Немного сложнее дело со швейной иглой, «остриё» которой, как это ни парадоксально на первый взгляд, расположено на противоположном от острого конца металлического стержня в «ушке». И это закономерно, потому что швейная игла предназначена не для проделывания отверстий, а для соединения кусков ткани с помощью нити. По опыту чтения лекций знаю, что ещё сложнее обстоит дело с иглой медицинской, предназначенной для введения лекарственных средств в живые организмы. Потому что «остриё» медицинской иглы – это тот канал, по которому лекарство протекает в организм…

Совсем непривычно и поначалу диковато будет выглядеть утверждение о том, что «остриё» стула принципиально не может быть острым, потому что это «остриё» есть сиденье предмета, который предназначен для сидения… И без этого «острия» стул не сможет быть самим собой, как, впрочем, и без «рукояти», которая обеспечивает возможность работы «острия»…

Очевидно, что функциональные подсистемы любого орудия, инструмента, приспособления, материала, средства могут быть названы иначе.

Суть не в названии. Суть в том, что именно из этих двух частей состоят окружающие нас инструменты и орудия.

Продолжим тренировать наше умение видеть в мире функциональные составные части. Итак, «остриё» велосипеда? Если мы говорим о велосипеде как о транспортном средстве, то это совсем, а вернее, абсолютно не острое сиденье! Да, как однажды мне сказали на лекции, есть велосипеды без сиденья, но в этом случае речь идёт не о транспортном средстве, а о спортивном снаряде…

«Остриё» легкового автомобиля? Нет, не двигатель, не колёса, не капот и не коробка передач! «Остриё» легковушки – салон для пассажиров. Так же, как «остриё» грузовика – кузов!

«Остриё» автомобильного топлива – это та его составная часть, которая при сгорании выделяет энергию. «Рукоять» – стабилизирующие и прочие добавки…

«Остриё» чашки, кружки, стакана, рюмки и всего того, из чего мы пьём, – это верхний край этих сосудов для питья…

Футбольная команда, вышедшая на поле для спортивной игры, целью которой является завести спортивный снаряд – мяч – в ворота соперника, это «рукоять», «остриё» же – это тот футболист, который в этот момент контролирует мяч. Это же справедливо для волейбола, баскетбола, хоккея и других подобных игр…

Очень любопытны такие «пограничные» случаи, в которых не всегда сразу удаётся расставить всё «по местам». Когда мы с моими замечательными учениками взялись писать сборник упражнений к моей пару лет назад изданной книге «Функциональная грамотность?! Это просто!», возникла полемика по поводу воздушного шарика. Почему? Потому что для воздушного шара, который есть средство передвижения в воздушном пространстве, «остриём» является корзина. А вот воздушный шарик – это игрушка, «остриём» которой является его яркая окраска…

То, что я всё время говорю только об «острие», не означает, что тем самым я принижаю ценность «рукояти». Отнюдь. Обе подсистемы орудия в равной степени важны. Показателен в этом отношении школьный мелок, «остриё» и «рукоять» которого нам всем знакомы. Равно, как знакома и ситуация, когда остриё мелка ещё есть, а вот ухватить его уже не за что!

Повторю, что обязательным условием адекватного определения функциональных частей вещи является её адекватное функциональное определение. Без этого отражение мира в нашем сознании всегда будет искажённым… На мой взгляд, поиск «острия» и «рукояти» весьма способствует воспитанию функционального восприятия нашего мира…

Но пора наконец признаться, для чего я пишу всё это в своей колонке в «Литературной газете»? Где «остриё» этого моего текста?

Собственно говоря, в этом якобы вопросе и содержится ответ: текст – какими бы терминами мы его ни именовали и каким бы он ни был – письменным или устным – есть инструмент воздействия на картину мира собеседника. Зачем воздействовать? Странный вопрос! Для того чтобы собеседник стал думать так, как нам это кажется правильным…

Наша жизнь есть непрерывное социальное взаимовоздействие всех с каждым и каждого со всеми… И воздействуем мы не с помощью груды абзацев, не горстью предложений и запятых, не кучей слов и словосочетаний, а именно особыми инструментами. Хорошо сделал текст – убедил собеседника. Плохо сделал – ну что ж, тренируйся дальше.

Пишу я об этом именно сейчас, потому что к идее принципиальной инструментальности текста, которую попытался изложить в книге «Топоры и тексты. Лингвистическая инструментология», я пришёл благодаря работам моего отца – профессора Николая Александровича Рудякова, 100‑летие со дня рождения которого мы отметили 29 мая текущего года. Отец не писал об «острие» и «рукояти», это придумал я сам гораздо позже. Но базовые концептуальные постулаты об устройстве текста – это именно его заслуга…

Искать «остриё» конкретного текста намного более увлекательно и сложно, чем «остриё» шила или велосипеда…Тем более что этот поиск ведёт к пониманию. Пониманию того, что именно сказал человек, этот текст создавший… Об «острие» текста поговорим в следующем этюде…

Досадно видеть, с каким каторжным трудом и непреодолимыми трудностями новое продуктивное знание пробивает себе дорогу. Так уж устроен наш мир, что далеко не все нужные людям инновации способны так стремительно вторгаться в нашу жизнь, как сегодня это делают дроны… Но это совсем не значит, что новое знание нужно нам в меньшей степени…