Беседовала Наталья Цыганова
В этом году исполнилось 115 лет со дня рождения выдающейся российской актрисы театра, кино и эстрады Марии Владимировны Мироновой, матери актёра и режиссёра Андрея Миронова. Зрителям она известна по фильмам «Волга-Волга», «Запасной игрок», «Мы с вами где-то встречались», «Назначение», «Марица». В историю отечественного искусства Мария Миронова вошла прежде всего как одна из создательниц театра двух актёров, где она на протяжении многих лет выступала со своим мужем Александром Менакером. Её не стало в ночь на 13 ноября 1997 года. О Марии Мироновой вспоминал многолетний автор «ЛГ», театральный критик и друг семьи Мироновых-Менакера Борис Поюровский, который дал мне интервью незадолго до своей кончины.
– Борис Михайлович, когда вы познакомились с Марией Владимировной?
– Впервые я увидел её на эстраде, когда она выступала с Александром Семёновичем Менакером. Это был спектакль «Вот идёт пароход» Летнего театра в Эрмитаже (его сейчас не существует). А познакомились мы позже, в 1952 году. Они жили тогда на Петровке. Я встретился сперва с её мужем Александром Менакером, и он пригласил меня к себе домой. Это была небольшая, но отдельная квартира, где жили они и маленький Андрюша, ему было тогда 11 лет. И я тогда познакомился с Марией Владимировной. Она произвела на меня несколько иное впечатление, чем то, которое она производила с эстрады. На сцене она всегда играла агрессивных женщин, волевых, не очень тактичных, властных. Властной она была на самом деле, хотя это не мешало ей быть тактичной и образованной. Она не была той женщиной, как из роли, где она говорила: «Зачем ты меня привёл в этот дом отдыха?» Она не была агрессивна, наоборот, была вежлива, приветлива.
– Говорят, у Марии Владимировны был непростой характер…
– Да, это так. Но она была человеком очень достойным. Конечно, она была талантливой актрисой и талантливым человеком во всех отношениях. Во всяком случае, я от неё видел только добро. Я и моя жена её очень любили, и я думаю, что люди, которые её знали, ничего, кроме хорошего, о ней сказать не могут. Не потому, что она никогда не могла обидеть. Могла. Но она могла потом и извиниться.
– Известно, у Мироновой и Менакера был очень гостеприимный дом.
– Да. Я там видел таких людей, от которых можно было сойти с ума. Для меня это была история отечественной культуры, а для них – близкие друзья: Матвей Блантер, Исаак Дунаевский, Рина Зелёная. Я видел там Михаила Зощенко – они ему заказывали пьесы и играли в них, когда Зощенко вместе с Ахматовой были выброшены отовсюду. Мария Владимировна была с юности в очень добрых отношениях с Борисом Щукиным, он с ней даже занимался мастерством актёра. А ещё она рассказывала, что в детстве сидела на коленях у Фёдора Ивановича Шаляпина. Скажем, Леонид Утёсов был для неё Лёдя. Для меня Исаак Осипович Дунаевский был классик, а для неё он был Дуня. В её квартире до сих пор стоит рояль. Это рояль Дунаевского. Мария Владимировна умела красиво дружить. Замечательная грузинская художница, которой уже давно нет в живых, Елена Ахвледиани вспоминала, какие у них были замечательные отношения, как она приходила к ним в дом, и до сих пор в квартире Мироновых висят Эличкины картины, которые она подарила.
– А какая она была в домашней обстановке?
– Во-первых, она была замечательная хозяйка. Она прекрасно готовила. И была чистюля. А ещё Мария Миронова почитала традиции. Она отмечала все дни рождения, все праздники, причём это был ритуал. Скажем, на Новый год, а я встречал с ней Новый год 25 лет подряд, надо было обязательно либо индейку, либо гуся. Существовало строгое распределение обязанностей. Всё, кроме сладкого, готовила Мария Владимировна, сладкое готовила моя жена, и такое разделение труда было с самого начала. Но когда Александру Семёновичу стало плохо (у него в сентябре 1981 года случился инсульт в Ленинграде), и я был уверен, что никакого Нового года не будет, они вернулись в Москву 29 декабря, и первое, что Мария Владимировна сделала, она позвонила мне и сказала: «Бездельник, вы уже купили индейку?» – «Какую индейку? В Москве на рынках ничего нет, даже сухофруктов! Можно купить только стеклотару!» Очень хорошо помню, как жена мне сказала: «Поезжай на Центральный рынок и за любые деньги купи». И я поехал на этот рынок, ходил там, как сумасшедший, там не было даже квашеной капусты, и вдруг на моё счастье идёт Николай Сличенко со своей очаровательной женой Тамилой и несёт какие-то неподъёмные сумки. Коля говорит: «Что ты ищешь?» Я сказал. Он оставил Тамилу с этими сумками, пошёл со мной к директору рынка, сказал про меня, какой я хороший, что я его друг, и что вы думаете? Мне принесли индейку, которая весила чуть ли не 12 килограммов. Хорошо, что Коля был на машине, иначе как бы я её довёз. Мы поехали к Марии Владимировне, они жили тогда уже на Власьевском, и она сказала: «Что вы мне морочили голову, вы просто спали и не хотели идти на базар, я же сказала, что всё есть!» В этом была вся Мария Владимировна. И она приготовила эту индейку, получилось очень вкусно. Она была невероятно гостеприимна. Я знаю, так украшала стол только Елена Сергеевна Булгакова. Эти свечи, салфеточки, всему придавалось огромное значение. У Марии Владимировны было полное изобилие. Стояла огромная стеклянная бутыль, где настаивалась водка в течение нескольких месяцев, а иногда даже с прошлого года, на рябине, знаменитая рябиновка. Всякие рыбные блюда она делала.
– Их дом славился розыгрышами…
– Я помню, как на Новый год приехал на осле Владимир Поляков, как он 31 декабря снял себя всё до трусов и держал в руках курицу и босиком стоял у двери. Меня разыграть могли как угодно. Например, я не знал, что такое рябиновка (на столе стояла большая бутыль с какой-то жёлтой жидкостью). Я спросил: «А что это вы наливаете?» – «А это лимонад!» Моя жена сразу поняла, что это такое, а я не понял. Мне налили в огромный фужер и сказали: «Пей!» Я опрокинул этот фужер и чуть не умер. Что с ними было! Через пять минут я был уже на полу, потому что я был совершенно пьяный. Они очень любили розыгрыши. Мало того, на Новый год все должны были получить подарки, причём от всех. Представляете, если нас за стол садилось 8–12 человек, то ты получал 8–12 подарков. Это могло быть что-то смешное, а могло быть что-то очень нужное. Были и дорогие вещи. Важно придумать. Каждый старался красиво это упаковать, важны были и бумага, и ленточки. Мария Миронова была знаменитой актрисой, но она была и хозяйкой своего дома. Там всё было сделано её руками.
– Мария Владимировна была глубоко верующим человеком.
– Если вы были в её спальне, наверное, обратили внимание на большое количество икон. Она ходила на службы, она постилась. На Пасху она пекла кулич, красила яйца, а какую она делала творожную пасху! Кроме того, она покупала на Арбате картинки. Сейчас они стоят баснословные деньги, а тогда она покупала произведения художников, которых никто не знал. Она покупала это за бесценок. Мало того, ей доставляло удовольствие ходить по Арбату и торговаться. Она спрашивала: «Сколько это стоит?» – «25 рублей». – «Нет, 10». И вот эта торговля напоминала ей её детство, когда был Охотный ряд, люди торговались. Может быть, есть избыточность в её коллекции. В её доме столько было вещей, что пора уже остановиться, но она это сделать не могла. Ей это доставляло радость.
– Она трепетно относилась к своей работе.
– У них дом и место службы было одно и то же. Потому что основная часть работы – это репетиции. Они проводились у них дома. Так, например, она говорила про режиссёра Львова-Анохина, с которым она делала последние два спектакля, что он режиссёр замечательный, но безумно дорогой. «Вы видите этот стол? Он петровских времён, из красного дерева, но он стукнул по нему кулаком, и он раскололся. А ведь он 300 лет простоял! Знаете, сколько мне стоила реставрация?» Это она так шутила. Она обожала Львова-Анохина, и он её обожал.
– Как вы думаете, у Марии Владимировны было ярко выраженное чувство юмора?
– Да, абсолютно. Она говорила, что человек с чувством юмора – это не тот, кто умеет смешно рассказывать, а тот, кто может относиться к себе с юмором. А она могла это. Она шутила над собой. Она, например, рассказывала мне такую историю, что, когда она училась в техникуме на Сретенке, в студии Завадского, дружила с Ростиславом Пляттом, тоже студийцем. Плятт был высокий, худой, оба были постоянно голодные. А у Сретенских Ворот женщина продавала чудные пончики в сахарной пудре. Это во времена НЭП. И тогда они придумали такой бизнес: шли в подъезды близлежащих домов, Мария Миронова забиралась к нему на плечи, выкручивала лампочки из патронов, давала их торговке, и они получали по два пончика. Ну кто это о себе расскажет? Только Мария Владимировна. Был ещё один случай. Однажды она встретилась благодаря Плучеку с Чарли Чаплином в Лондоне. Тут две версии существуют: одна – её, одна – Плятта. По его версии, Чарли Чаплин взял за щёку и потрепал Миронову, а Мария Владимировна говорила, что будто бы Чаплин поцеловал её в щёку. А для того, чтобы в СССР поверили, что это действительно было, они сфотографировались, хотя Чарли Чаплин терпеть не мог фотографироваться с незнакомыми людьми. В результате у нас есть фотография, где Мария Миронова рядом с Чарли Чаплином, Софи Лорен, Брандо, Плучеком и Пляттом. Ещё Мария Владимировна говорила, что только дураки хранят деньги. Деньги надо тратить. И Андрей говорил, что утром, когда мама просыпалась, и это был день зарплаты (а она получала в Москонцерте 300 рублей), она должна была знать, как их потратить, потому что то, что она хотела купить, уже стоило 400 рублей. И она с напряжением думала, где бы достать недостающую сотню. А вот если это стоило 200 рублей и 100 оставалось, это было ужасно. Действительно, когда она умерла, у неё оставалось на книжке 302 рубля. Это я вам говорю как её душеприказчик, официально.
– Мария Владимировна занималась ещё и общественной деятельностью.
– Честно говоря, общественной деятельностью она занималась очень странно. Это было два раза в жизни. Первый – это был не то 1942‑й, не то 1943 год. Она напечатала письмо в газете «Советское искусство», в котором она обратилась к артистам создать фонд помощи детям, чьи родители погибли на фронте. И первой дала концерт, средства от которого пошли в этот фонд. И что вы думаете? На другой день приехал молодой человек, лейтенант, в начищенных сапогах и привёз ей письмо за подписью Сталина с благодарностью «товарищу Мироновой за патриотический поступок». Правда, это письмо потом куда-то исчезло, но я его держал в руках, я его видел, оно висело у Марии Владимировны во все времена, она его не снимала со стены, потому что она считала, в этом не Сталин был, а её поступок. А так общественной работой она стала заниматься, когда она стала вдовой и потеряла единственного сына. Она тогда стала фактически во главе Дома актёра, была председателем общественного совета. Это Миронова добилась того помещения, где сейчас после пожара находится Дом актёра. Она пришла в Кремль к Борису Ельцину, и, когда он сказал, что подготовил распоряжение, она ответила, что нужен указ, а распоряжение можно отменить. Кто-то её, видимо, научил. Ельцин сказал: «Хорошо, я сделаю указ». А Мария Владимировна сказала: «Я подожду». И он вынужден был, пока она сидела в приёмной, подписать этот указ о передаче здания Дому актёра во владение на 49 лет. Когда она приехала с указом, я её спросил: «А что будет через 49 лет?» – «Это меня уже совершенно не интересует». Она помогала всем, кто в чём нуждался. Она могла и советом помочь, и похлопотать. Она была в течение многих лет членом комиссии, где прибавлялись ставки актёрские разовые. Она была всегда за прибавку. Был ещё такой случай. Ко мне обратилась моя коллега с просьбой о помощи.«Дайте денег, – говорит. – У меня на хлеб нет». На хлеб я, безусловно, мог ей помочь, но я знал, что у неё семья. И я стал думать, что делать. Я обратился в ВТО, и Вера Кузьминична Васильева тут же выделила какие-то средства. Но это было одноразово. И я написал письмо Ельцину от имени Мироновой, побежал к ней и рассказал эту историю. Она никогда эту женщину не видела и не знала, но сразу раскрыла ридикюль, думая, что я пришёл за деньгами. Я говорю: «Закройте ваш ридикюль, мне надо, чтобы вы подписали письмо». Она подписала, и я отнёс это письмо в учреждение, и вышел указ о назначении этой женщине президентской пенсии. Мария Владимировна могла сделать добро, когда её об этом не просили, она сама могла предложить: «У вас же сейчас нет денег, давайте я вам дам!» Это даже дороже, чем когда ты обращаешься. Она помогала замечательной женщине Людмиле Наумовне Давидович. Помните, Клавдия Шульженко пела «Три вальса»? Людмила Наумовна была их автором. И Миронова помогала ей, но так, что та не чувствовала этого. Она вообще говорила, что деньги созданы для того, чтобы делать людям добро. Я ей как-то сказал, что держу в сберкассе тысячу рублей. Она ответила: «Зачем? Они же всё равно пропадут! Надо получать удовольствие от жизни, надо покупать, надо тратить!» Она так жила. И, может быть, она поэтому и прожила такой долгий век – ей было 86 лет, несмотря на то что Менакер последние 17 лет тяжело болел, у него было несколько инфарктов подряд.
– А какой она была женой, матерью?
– Мария Владимировна была самоотверженной женой, она за мужем так ухаживала! Она спасала его каждый раз, в буквальном смысле вырывала его с того света своей заботой, своим уходом, и Александр Семёнович это прекрасно понимал. И в последний Новый год он за праздничным столом сказал: «Маша, я не знаю, будет ли у меня ещё возможность при всех сказать, я тебе за всё так благодарен, ты столько сделала для меня. Друзья, вы не представляете, сколько ей выпало в Петербурге, в чужом городе, на её долю, когда у меня был инсульт!»
– Мария Владимировна говорила, что за 45 лет совместной жизни с Менакером они ни разу не поссорились.
– Давайте это оставим на её совести. Конечно, ссорились, иногда по мелочам, но, как правило, Александр Семёнович уступал. Семейная жизнь ведь продолжается так долго только при одном условии: если люди способны друг другу уступать. По крайней мере один должен это делать. И Александр Семёнович, как правило, уступал. Всё было в их жизни. Были трудности, но это никогда не отражалось на их отношении к Андрею. Я вам расскажу такую вещь. Когда Менакера уже не было, мы с Марией Владимировной приехали в Прибалтику, в Юрмалу, в санаторий, а Андрюша был в Югославии с Театром сатиры. Андрей должен был ей позвонить и не звонил целый день. Она не ходила на море, даже есть не хотела идти, ждала его звонка. И когда была уже половина первого ночи, я понял, что у неё поднимается давление и ей может быть плохо, я позвонил в Москву директору Театра сатиры и спросил: «Саша, а где Андрей, почему он не звонит маме?» – «Ты знаешь, его посол попросил поехать на два концерта в Загреб. Он не может ей позвонить, дай ей трубку, я всё скажу». И всё, что у Марии Владимировны накипело, вылилось на этого бедного Сашу. Тогда Саша отыскал через посольство ночью Андрея, и тот уже в 6 часов утра позвонил ей. И, когда утром Мария Владимировна пришла завтракать, я понял, что она разрядилась. Он был так воспитан, что, когда, допустим, все сидят за столом, а по телевидению показывают «Голубой огонёк», где выступает Андрей, и Мария Владимировна начинает делать замечания, единственное, что Андрей мог себе позволить, это спросить меня: «Боря, у вас нет «Мальборо»? Зная, что я в жизни не только «Мальборо», но и спичек в руках не держал. «Ах да, я забыл!» Хлопнет себя по карману и выходит на лестницу курить. Мария Владимировна говорила: «Как вам нравится, я воспитала сына! Мать не может замечание ему сделать, ему «Мальборо» нужно!» Это максимум, что мог себе позволить человек, которого любил весь мир. В ней это было. Но она обожала Андрея. И то несчастье, которое выпало на её долю, когда она его потеряла, это ужасная вещь. Помню, ей сказал: «Я обещаю, что буду от вас всё терпеть, всё можете на меня вываливать, и за Александра Семёновича, и за Андрея». Она ответила: «Боря, вы когда-нибудь рожали? Зачем же вы говорите глупости? Чтобы понять, что я потеряла, надо хотя бы один раз родить, поэтому я никогда с этим смириться не смогу».
– Она была сильным человеком?
– Не то слово. Но я никогда не видел её плачущей, ни по какому поводу. Её называли железной леди, а она мне однажды сказала: «Кто знает, что я делаю, когда остаюсь одна?» Она и в ночь, когда умер Александр Семёнович и его увезли, и в ту ночь, когда она вернулась из Прибалтики (Андрея ещё не похоронили), она не хотела, чтобы с ней кто-то оставался ночевать. «Я буду ночевать одна». Я думаю, она умерла от того, что она была слишком сильной. Помню, отмечалось 70‑летие Олега Ефремова. Дом актёра, который решил его приветствовать, в такой театральной форме придумал, что три актрисы, Лилия Толмачёва, Ольга Яковлева и Мария Миронова, выйдут в образе чеховских трёх сестёр. Если помните, там первый акт – это именины у Ирины. Текст был приспособлен так, что всё было обращено не на Ирину, а на Олега Ефремова. И вдруг накануне юбилея Мария Владимировна очень плохо себя почувствовала, у неё сильно поднялось давление, она даже отменила спектакль «Уходил старик от старухи» в «Школе современной пьесы», где играла в последние годы, хотя раньше этого никогда не делала. Но от юбилея Ефремова она не отказалась. Она сказала: «Пусть они придут ко мне, мы дома будем репетировать». И мне рассказывали и Толмачёва, и Яковлева, репетиции проходили так: Мария Владимировна лежала в кровати, а они этот текст обсуждали, репетировали. Я пришёл в ужас. Я позвонил и сказал ей: «Что вы делаете, зачем вам это нужно, вы же рискуете жизнью!» На что она мне ответила: «А когда у меня ещё будет возможность выйти на сцену Художественного театра в образе Маши? Нет, я никогда такой возможности больше иметь не буду, я её не упущу!» И вот она нашла в себе силы, не вставая до этого в течение двух недель с постели, собралась, вышла на сцену и имела несказанный успех. Неизвестно, чей это был юбилей – её или Олега Ефремова. Но это ей стоило жизни. На следующий день ей стало плохо, она попала в больницу и ушла из жизни, не обременив окружающих заботой о себе.
– Как вы думаете, она была счастливым человеком?
– Я думаю, да. Несмотря на то что ей выпали такие неслыханные испытания, она прожила счастливую жизнь. У неё была полная семья. Она любила мужа, муж любил её, они обожали сына, сын обожал их. Мария Владимировна была счастливым человеком потому, что она сумела себя максимально реализовать. Она состоялась как женщина, это безусловно, но она состоялась ещё и как человек, и, мне кажется, это ещё больше. Она много знала, много видела, много пережила. Она всегда делала добро. Она, может быть, своим искусством сделала добра даже больше, чем как человек, потому что искусством ты делаешь добро для миллионов людей. Она знала, что её любят зрители, а в конце её жизни, когда умер Андрей, чужие совершенно люди со всей страны, даже из-за границы, какие ей присылали письма! Это же фантастическая любовь! Может быть, сегодняшнее поколение её не так хорошо знает, это естественно, появляются новые имена, новые артисты, но была пора, когда Миронова и Менакер были понятием высокого вкуса, настоящей эстрады, тонкого юмора.
