Фазиль Искандер. Световой парадокс

Борис Евсеев

Нет, это не парадокс Эдмунда Галлея и Луи де Шезо! У них интересный, но лежащий в стороне от земного смеха космический, или, как его называют, фотометрический парадокс. Совсем иное дело у Искандера. В рассказе «Тринадцатый подвиг Геракла» сказано: «Звук смеха – как столп света. Может быть, смех – это озвученный свет? Улыбка – струение света». Эти слова – не броская фраза, а физико-философский парадокс. В этом году десять лет, как с нами нет Фазиля. Однако мощный световой поток его философско-писательских парадоксов продолжает и продолжает свою биологическую жизнь!..

Если Искандер улыбается, значит, он чем-то встревожен. Такая мысль возникла сразу после знакомства с ним. Правда, чуялось и другое: жизненные тревоги обязательно сменятся смехом, который так же философичен, как философичен пастух, который видит: стадо баранов устремилось в пропасть. Но пока неясно: продолжать смеяться или заплакать, осмысляя этот скотоводческий феномен!

У нас нечасто говорят об Искандере как о философе. Жаль! Новая российская философия могла бы перенять у Искандера и афористичность, и «вещность» мысли. Чем смешнее – тем серьёзнее. Эта мысль отражает важнейшие лирико-философские устремления Искандера. В своём новеллистическом эпосе «Сандро из Чегема» он написал: «Жить – это попытка осуществить серьёзный замысел. Чем тяжелее на одной чаше весов тяжесть страшного понимания временности нешуточного дара жизни, тем сильнее намерение уравновесить эту чашу самым серьёзным делом жизни». Постигал Искандер «дар жизни» через диалог смешного и серьёзного. Эти две крайности постоянно схлёстывались в его вещах, как чудесное монастырское вино и убойная бормотуха, которую ещё недавно потребляли наши эмпирейные соотечественники…

Два взгляда на смех: «Возможно, я лучше всех знаю, почему одинок смеющийся человек; он в одиночестве страдает так глубоко, что ему пришлось изобрести смех». Так говорил Ницше. А вот слова Искандера: «Человек не может смеяться один. Смех – эмоция, которой хочется поделиться с другими». Такие высказывания кажутся несовместимыми. Но это просто две стороны одного явления. И тут самое время обратиться к Бахтину. Наиболее популярной из его концепций, связанных с литературой и философией, оказалась концепция карнавала. Но есть и другая основополагающая категория, интересовавшая Бахтина: это категория серьёзности. По его словам, серьёзное и смеховое ярко отражаются в искусстве и культуре именно потому, что взаимно друг друга дополняют. Михаил Михайлович считал: «Трагедия плюс сатирова драма восстановляют амбивалентность и цельность народного образа». У Искандера всюду обнаруживаем серьёзно-смеховую подоплёку. Именно Искандер восстановил двунаправленность серьёзно-смехового народного образа, свойственного двум хитроумно философствующим этносам: русскому и абхазскому. Он же противопоставил вялотекущему официозу скрытно хохочущую серьёзность. Отец Александр Мень, религиозный философ, однажды сказал мне: «Смех – прекрасное орудие для борьбы со злом. Животные не понимают смеха. Некоторые люди смех ненавидят. Природа смеха двойственна. Грязный смех порочит жизнь. Чистый смех развеществляет зло. Фазиль Искандер это знает. Через смех он пришёл к Евангелию. Это великий путь».

Ещё одна важная сторона смеховой искандерианы. Ошибся Зигмунд Фрейд, когда, рассмотрев в книге «Остроумие и его отношение к бессознательному», увидел основу комического в инфантилизме. Увлечённый созерцанием собственного эдипова комплекса, Фрейд спутал инфантилизм с наивностью. Но именно кроткая наивность свойственна детям и прозорливым философам! Только при помощи высокого «наива» можно охватить целокупность мироздания. О чём Искандер и сказал: «Я думаю, настоящие люди – те, что с годами не утрачивают детской веры в разумность мира».

Фазиль и сам неумирающий парадокс. Он не был заражён страхом смерти при жизни. Его духовный остов неразрушим и теперь! Искандер попросту одурачил смерть. Одурачивший смерть всегда вносит в ряды писателей то здоровое, то нездоровое оживление. Такое оживление неизбежно толкает умственно полноценных писателей к отысканию предтеч, истоков, начал. Правда, здесь не всё просто. Да, всё в мире требует начала! Но в прозе, как выяснилось ещё 139 лет назад, почти все начала излишни. Вместо тягомотного начала – парадокс или шутливое искандеровское: «Поговорим о вещах необязательных и потому приятных». Интересно то, что необязательные вещи, а также юмор и смех несут у Искандера – как и у Чехова – серьёзнейшую сутевую нагрузку.

Известный учёный А.К. Сухотин отмечал: наука движется от парадокса к парадоксу. Причём парадоксы часто становятся кульминационными всплесками науки. Подобное происходит и в качественной прозе. По сути, парадокс – это ненароком полученный и лишь на первый взгляд противоречивый результат. Вот и выходит: Искандер – искусный паромщик, перевозящий нас из мира инерции в мир парадоксов, а затем возвращающийся за новыми и новыми читателями. На его пароме парадокс, разрушающий цензуру кланов, перестаёт быть опасным и даже враждебным явлением, оказываясь вдруг сложным феноменом, который играет важную роль в развитии литературы, науки, философии. Подталкивая нас к внепричинным открытиям, парадокс разносит в пух и прах обывательскую рутину и самонадеянный «здравый смысл», который Юрий Михайлович Лотман считал вредным для научного и художественного творчества. «Наука возникает как преодоление каждодневного бытового опыта и «здравого смысла», – писал он. «Высокая» литература – своего рода наука. Накрепко связанный с тысячелетним народно-научным опытом, Искандер в отличие от большинства писателей-«фольклористов» не дублировал в своих произведениях здравый смысл, а парадоксальным смехом очищал его от сора и уже в таком виде вкручивал, как лампочку, над своим столом… Парадоксальный смех Искандера двунаправлен. В первую очередь он направлен против технопрогресса, который некоторые понимают как «расширение человека», но на самом деле человека страшно сужающего, ведущего его к оцепенению, а затем к прижизненной смерти. Ну а вторая мишень искандеровского смеха – выедающая душу бессовестность: «Умное решение может быть и безнравственным. Мудрое – не может быть безнравственным. Ум – разит. Мудрость – утоляет. Мудрость – это ум, настоянный на совести. Такой коктейль многим не только не по плечу, но и не по нутру».

Искандер нуждался в мудром смехе физиологически. Генетическая память, возвращавшая его не столько к мотыге, сколько к четырёхструнному ачамгуру (к древней абхазской лютне), требовала мыслительного тела, требовала ощутить предмет изображения подушечками пальцев, плечами, углублениями стоп. И лишь затем требовала яркого прозо- и киновоплощения. Причём с обязательным смеховым развенчанием, а иногда и бичеванием того, что нам подсовывает современный китчевый псевдёж! Вот пример его развенчаний: «Грубый национализм – это когда свинья, вместо того чтобы чесаться о забор, чешется о другую свинью». Или: «Люди часто путают взволнованную глупость с бурлящим умом».

Всё серьёзное может вызывать смех. Но и смеховая деталь в качественных текстах может стать философичной. Даже такая неожиданная, как в рассказе Искандера «Ночной вагон»: «Если в стране перестали воровать книги, значит, воруют всё остальное». Несколько раз выступая в этом году на фестивале «Красная площадь», я заметил: книги теперь воруют реже. Однако пытаются получать их бесплатно. Тут накатила тоска. Значит, не только воруют всё остальное, но и хотят получать без всяких усилий то, что стоит всех богатств мира: мысли, проекты, любовь, семью, душу человеческую, словом, всё, что запечатлено в книгах. Эти раздумья на «Красной площади» притянули к себе ещё одну мысль Фазиля: «Поиски снежного человека – это, может быть, тоска человека по своему началу в предчувствии своего конца. Люди хотят увидеть своего далёкого пращура, чтобы попытаться понять, когда и где именно они свихнулись». Именно светозвуковая парадоксальность искандеровского смеха и помогает нам не свихнуться окончательно. Его афористика, его парадоксы представляют мощный вариант спасения: спасение смехом!

Истерзанный вздрюченным рассудком современный философ говорит нам: выхода нет! Его заклятый друг, кощунственный грехосмех, указывает на висящую в любом уважающем себя заведении табличку, на которой во всех странах и на всех языках значится: «Выход здесь». И под табличкой три стрелки: ресторан, «дойчебанк», бордель. К этим стрелкам (ордами, толпами, поодиночке) спешит, спотыкаясь, заполошное человечество и сбитое с панталыку лжеуказателями навсегда пропадает. Тут для ещё не пропавших зажигается новая табличка: «Выход совсем не там»! А под ней буквами помельче: «Улыбка мира и его спасение – в преодолении смерти и ликующем воскрешении человеком самого себя и своих предков». И подпись: «Николай Фёдоров». Эти слова Искандер, совершивший подвиг духовного воскрешения предков, парадоксально любивший терзаловку жизни, считавший смерть фундаментальным злом и высшим беззаконием, помнил, как никто другой.