В Саввиной всегда была особая жертвенность крошки, годами сносившей семейное иго с кротостью голубицы, а как-то вдруг раз – и переставшей. «Глазки серо-голубые, каждый добрый – вместе злые», – отметил в ней всё отмечавший Гафт. Кино и театр забрали её с факультета журналистики сразу на главные роли классического репертуара – «Даму с собачкой», светло изменившую мужу на водах, и ибсеновскую «Нору» – займопреступницу во имя больного супруга, ушедшую из семьи, когда её разоблачили, благородно осудили и лицемерно простили.
За восемь первых лет она сыграла всех ангельских грешниц и нежных терпеливиц экрана и сцены – мужененавистницу «Кроткую» Достоевского и мужепростительницу Долли у Толстого, и Соню Мармеладову в театре, и «Асю-хромоножку, которая любила, да не вышла замуж, потому что гордая была» в кино. «Грешницу» – порывавшую с верой на волне последнего хрущёвского культпохода на религию, и дворянку Сашу, ответившую на кавалерийский наскок дворянина Саши в «Служили два товарища». У них с Высоцким сразу после триумфального захода на борт жилой посудины («Боцман, свисти в дудку, строй команду – адмирал на борту!») была вырезанная амурная сцена – очень саввинская, обозначившая уверенное добрачное сближение, Ия Сергеевна потом о ней особенно жалела. При явном уме и лукавой язвительности её героинь неотвратимо влекло к вертопрахам: потому что лучшие. Курортный волокита Гуров с лицом Баталова. Кромешный выпивоха Ефремов в «Звонят, откройте дверь». Продувной шоферюга Степан в «Асе Клячиной». Стива, которого принято считать личностью поверхностной, а он, между прочим, брат Анны и лучший друг Левина, под которым Толстой разумел себя. Да и поручика Сашу Брусенцова она гвоздит с обречённостью понимания, что тот непременно к ней полезет, а она непременно уступит – этим так и важна вырезанная сцена соития на баркасе. Типаж унесённых ветром «дам с собачками», на которых пришла запоздалая мода конца 60‑х, был ею воплощён безукоризненно. Правда, вопреки стократ повторённой легенде никакого специального упоминания каннского жюри за эту роль у неё не было – следов такой награды нет ни в одном перечне призов Каннского фестиваля-60, брякнул кто-то в Сети для хайпа, а после уже переписывали друг у друга, но «глазки серо-голубые» запомнили все.
А они меж тем наливались сталью. Саввина стала играть начальниц – судей, директрис, главврачей и зампредов гаражного кооператива. Завуча Валентину в «Дневнике директора школы», корящую директора за либеральные замашки. Светило-ортопеда в «Каждом дне доктора Калинниковой» (подразумевался, конечно, курганский чудо-доктор Илизаров, переформатированный в женщину, чтоб не нагнетать). Лису-общественницу Аникееву из «Гаража», каких полно в каждом жилтовариществе. А потом снова – тишайшую жену Леонова в «Слёзы капали»: публика, помнившая их совместное озвучивание Винни-Пуха и Пятачка, на фразе «Зачем в твоём возрасте красить губы? Кого ты хочешь обольстить, кикимора?» натурально угорала. То, что в этот раз семейного деспота «включал» добрейший Евгений Палыч, умножило постмодернистский блеск многократно. «Ну, что ты, Хомячок», – окорачивала его снова мягкая Ия Сергеевна, и хомячок окорачивался.
Но было и в смирных, и в желчных её ролях общее отталкивающее: саввинские героини буквально терроризировали своей положительностью. И Долли, не изменявшая. И грешница верующая. И Саша, защищавшая Белое дело. И во всём правильная чеховская сестра. Вечный, местами самоедский упрёк в глазах дамы-идеала был однажды встречен взрывом баламута Высоцкого: «Что смотрите на меня, как сова из дупла? Понятно. Убить мерзавца презрением». Светлые, немигающие глазки Саввиной и впрямь смотрели сущей совой из дупла. Сверлили. Воспитывали. Давили на совесть. В речитативном «Романсе о влюблённых» ей достались реплики натуральной Кабанихи: «Запела птаха с утра – о чести только не забудь», «Не пьёт, хорошая семья, Татьяну любит», «Я мать, и я должна ворчать». Здесь и везде она была совершенно права (чем и бесила) – даже в фильмах, где в момент выхода считалась охранотой в футляре. Сказала в «Дневнике директора», что свободные детки на шею сядут, так ведь и сели же. В «Гараже» обороняла начальство от граждан, да только надобно помнить, что под крики о правах возмущённая демократия слила именно тех, кто гараж и строил: товарища Милосердова, пробившего участок и технику, и директоршу рынка, обеспечившую стройку рабсилой. И защищала их – демагогически, но по сути правильно – опять Саввина. Напрочь выбешивая казёнными интонациями.
А бывало – снова светилась изнутри, как девушка в церковном хоре.
И назвали-то её по-древнегречески и старогрузински – Фиалкой. Средней меж других кинематографических фиалок – Ии Арепиной и Ии Нинидзе.
Стала кроткой, слегка насмешливой парой чудесному и эгоистичному медведю-обормоту.
Леонову. Ульянову. Баталову. Ефремову. Высоцкому.
Сидела у Кролика с платочком на рту. Жалобно, до последнего, защищала шарик. Зажмурившись, сбивала его из ружья, чтоб не испортился медведь.
То, что многие медведи у нас в стране не испортились, её, фиалкина, заслуга.
