Беседу вела Юлия Могулевцева
Не так давно в издательстве «Редакция Елены Шубиной» вышел третий роман Галины Калинкиной – «Верхние и нижние». О нём и о других своих книгах она рассказала корреспонденту «ЛГ».
– Когда и при каких обстоятельствах у вас родился замысел романа «Верхние и нижние» и как шла работа над ним?
– О, замысел третьего романа не вынашивался, не рождался в муках, а буквально обрушился на меня! Представьте, вы идёте на лекцию о Мельникове-Печерском в библиотеку. И уже на подходе понимаете, что это частный особняк. А войдя внутрь и слушая профессионального историка, изумляетесь, что лекция проходит в спальне хозяйки, где по абажуру люстры мчит в медной колеснице ангелок или купидон. Вот так неожиданно меня встретил особняк Носовых – стрела купидона попала в писательское сердце. Это ощущалось, как будто бы ко мне обратились, а не я.
Это деревянный дом, непонятно чьими мольбами уцелевший за сто двадцать лет со дня постройки. Это дом, где живёт прячущееся время. Было ощущение, что хозяева только что вышли в другую комнату и вот-вот вернутся да спросят: а что вы тут делаете?
Работа над романом шла на удивление интенсивно. Дом со мной «говорил» всеми дверными ручками и латунными решётками, лестницами с резными перилами, кекушевскими знаками на дверях (Лев Кекушев был архитектором особняка). На этот раз у меня появилась возможность приезжать с ноутбуком на место действия романа, в дом, где, собственно, и разворачивались основные события сюжета.
– Прозаик Роман Сенчин, откликаясь на вашу книгу, написал, что каждый из её персонажей «вольно или невольно становится участником большой истории». Что вы можете сказать о роли отдельной личности в историческом процессе? Ощущаете ли себя (как писатель) причастной к чему-то значительному – в масштабах времени?
– Мне любопытны люди с геном героя внутри. Те, кто знает, куда идти, которые ведут за собой. Те, кто в «нестыкующихся эпохах» (по Седаковой) соотносится не с законами нового пролетарского режима, а с замыслом Вечности.
Себя я ощущаю ответственной за происходящее в моём собственном микромире; из таких микромиров и соткан весь большой мир. Как-то уже отвечала на вопрос о миссии, что не боюсь этого слова. И, как мне кажется, в некоторой степени занимаюсь просветительством. Потому что пытаюсь в доступной художественной форме донести до читателя память о подзабытых исторических событиях. Память о них стихает.
Например, в дебютном романе «Лист лавровый в пищу не употребляется» затронула тему второго раскола Церкви, «церковной двадцатки», обновленчества и тему мирского, открытого старообрядчества. Там же ещё самосоздалась «китайская линия», и я бегло поговорила о восстании боксёров-ихэтуаней в начале XX века.
Тема русского исхода и Галлиполийского стояния затронута во втором романе, романе-договорении «Голое поле». Это историческое событие вот как охарактеризовано Буниным: «Галлиполи – часть того истинно великаго и священнаго, что явила Россiя за эти страшные и позорные годы, часть того, что было и есть единственной надеждой на ея воскресенiе и единственнымъ оправданiемъ русскаго народа, его искупленiемъ передъ судомъ Бога и человѣчества».
Третьему роману, роману-оправданию «Верхние и нижние» досталась проблема глобальной потери привычного, проблема одиночества мысли, когда все рядом думают сообща, но в сторону разрушения твоего мира. В этом романе упоминаются события московского ареста офицеров после октябрьского переворота, Движение русского сокольства – кто о нём сейчас знает?! Или, например, кто помнит об одном из праздников царской России – День белой ромашки? А мои персонажи – непосредственные участники тех событий.
Важно, что все перечисленные темы можно отнести к литературным лакунам.
– Какие книги нравятся вам? Что можете рекомендовать к прочтению? Кто из авторов (ныне живущих или классиков) является для вас ориентиром, на кого вы опираетесь, чьё наследие для вас представляет особую ценность?
– Сама я не могла бы жить без некоторых произведений, но кому-то рекомендовать, навязывая, не хотелось бы. Это, например, «Ханский огонь» Булгакова, это «Салон-вагон» Андрея Соболя, «Виктор Вавич» Житкова, «Гадюка» Алексея Толстого, «Офицерша» и «Над обрывом» Фёдора Крюкова, «Идиот» и «Подросток» Достоевского, «Повести Белкина» Пушкина, это Домбровский, Бродский, Ахматова, поэма «Круг» Инны Лиснянской, весь Трифонов.
Сейчас меня завораживают рассказы и романы Леонида Юзефовича, эссе Ольги Седаковой. Знакомство с творчеством Юзефовича началось с его рассказа «Солнце спускается за лесом», который удивил на всю жизнь так же, как Домбровский или Соболь. И невероятно была обрадована незапланированной рецензией Юзефовича на мой дебютный роман.
В работах Ольги Седаковой поднимаются сложнейшие темы, например, о способах самосохранения и сохранения абсолютных ценностей в эпоху лжи и недоверия, о временах воинствующей посредственности, о необесчещенном мире.
– Как вы считаете: сегодня – время малых или крупных прозаических форм? Что вам сложнее писать: рассказы или романы и почему?
– Сейчас время, впрочем, как и всегда, для всего. Неважно, какую форму выберет автор, главное – это смысл высказывания.
Проще для меня писать романы. Хотя первый же мой рассказ получил отклик Елены Пастернак, внучки поэта.
На длинной дистанции я успеваю высказаться и дать читателю ожидание счастья. «Так близка была радость, пусть чужая. Но радость из рода тех, что согреет многих, потому как надежду даёт каждому».
– Вы один из авторов сборника «Дачники», в который вошли рассказы современных мастеров слова – Алексея Варламова, Дениса Драгунского, Сергея Шаргунова, Анны Матвеевой, Дмитрия Воденникова, Владимира Березина и других. Как вам в такой «компании»? И чем близка тема книги?
– Мне совершенно комфортно в компании упомянутых «дачников». Со многими знакома лично, а теперь представится возможность узнать что-то сокровенное из их жизни.
Когда мне предложили дать текст для сборника, я уже знала, о каком доме буду говорить. Дом, бывший для меня летней дачей на протяжении многих лет, куплен моим дедом, а построен задолго до покупки. Дом имел погреб и подпол (не путать), веранду, столовую, кухню, зал и несколько комнат. Но он ещё обладал высоченным чердаком, где взрослый человек мог пройтись в полный рост. Однажды на чердаке мы нашли старинный сундук, деревянный рубель – прообраз утюга и круглую уличную табличку с нашим адресом, под козырьком которой вокруг номера дома и названия улицы значилось: «Общество слепых».
Естественно, этот эпизод не мог не войти в мой рассказ, и даже какая-то часть его так и озаглавлена – «Общество слепых». Это многослойная метафора. Часто людское сообщество, начиная с семьи, словно бы заболевает куриной слепотою, теряет зрячесть, живёт одним днём, не задумываясь о смыслах и неустойчивых категориях, таких как память.
– В чём для вас самой главное обаяние ваших персонажей? Есть ли среди них те, кто вам особенно дорог, и чем именно? Каким образом в вашем случае складываются взаимоотношения «писатель – персонаж»?
– О, для меня самой остаётся загадкой, почему у моих текстов в главных героях – мужчина. Да, с ним рядом есть сильная и одновременно хрупкая женщина, но актор всё-таки он.
В дебютном романе это совсем юный человек, подхватывающий от умершего отца дело реставраторства и в труднейших обстоятельствах 1920 года, когда взрослые не справляются, взваливший на себя миссию отстоять церковь, где его крестили младенцем.
Во втором – это учащийся Школы десятников, будущий молодой архитектор, попавший в жернова Великой войны и революции, но верящий, что прежняя отчизна его была полна несправедливостью меньшей, чем та, что несёт в себе новая власть под лозунгом борьбы с несправедливостью прежнего. Человеку иногда приходится идеализировать одно, а с приходом более глубокого знания опровергать идеалы. Трудно признавать прежнюю неправоту, рушить и строить одновременно. А на самом деле и та, и другая идеи – воевать или строить – верны каждая для своего времени.
В третьем романе «Верхние и нижние» вводится понятие второго главного героя. Здесь мне увлекательно следить за созданием образов двух нарраторов: первого – главы семьи, фабриканта, и второго – секретаря его невестки, казалось бы, занимающегося не престижным для мужчины делом – вести канцелярию взбалмошной дамы-эмансипе. На чём они сойдутся, на чём, может быть, разойдутся смертельно?..
Работая над образом какого-либо персонажа, я не держу в голове современные штампы-требования вроде «арки героев». Мне занятен персонаж, который не меняется. Почему он не меняется, хотя обстоятельства изменились? Что там у него внутри, куда, говоря словами одного из моих персонажей – главного ординатора клиники для делириков, – и впихнуть некуда? «У одних внутри «торричеллиева пустота», какую заполняй чем хочешь – души у них полые. А тем двоим твоим всунуть некуда, забито под завязку».
По сути, всякий персонаж – герой, да и всякий человек в малом и большом решает всего один вопрос: куда вставать – в божники или безбожники. Правда давно найдена.
«ЛГ»-досье
Галина Калинкина – прозаик, критик, эссеист. Родилась и живёт в Москве. Окончила РГГУ.
Имеет публикации в журналах «Вопросы литературы», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Юность», «Урал», «Север», «Сибирские огни», «Роман-газета» и в «Независимой газете» (НГ-Exlibris).
Автор книг малой прозы и трёх романов – «Лист лавровый в пищу не употребляется», «Голое поле», «Верхние и нижние». Лауреат и шорт-листёр международных литературных конкурсов им. Бунина, Катаева, Короленко, Анненского, «Неистовый Виссарион» и «Волошинский сентябрь».
Произведения вошли в лонг-листы премий «Ясная Поляна» (2023) и «Большая книга» (2025).
