«На руинах страны догорел окровавленный век…» – сказал Ефим Бершин в одном из своих стихотворений. Собственно, отблеск этого тектонического пожара так или иначе угадывается во многих его стихах. Ибо их автор принадлежит к поколению, не только, как это порой бывает, ощутившему несовершенство мира, но, увы, далеко не уверенному в наличии врачующей исторической перспективы.
И, вырвавшись из плена,
взошедшая со дна,
пылает, как геенна,
великая страна.
В поэзии Е. Бершина постоянно присутствует некий трагический и вечно двоящийся образ. Это – земля обетованная. Разумеется, с одной стороны, он, этот образ, кровно связан с реалиями Ветхого и Нового заветов. Но с другой – здесь возникает обетованность иного рода: «И не моя вина, что я родился там, где я родился». Подобное тайное соединение двух культурно-исторических стихий вполне отвечает глубинным потребностям современного российского самосознания.
Я помню Е. Бершина студентом – нечастым, но замечательным посетителем литературной студии «Луч». Но, главное, ему посчастливилось посетить «сей мир в его минуты роковые». Мировая печаль, таящаяся в его стихах, не может не вызвать солидарного душевного отклика.
Однажды я адресовал ему шутливые стихи:
Как из-за облачных скворешен
спешит на дело серафим,
так стих тобой повержен, Бершин,
о шестикрылый наш Ефим!
Поэзия – это всегда чудо, необъяснимое никакими иными словами.
Игорь Волгин
__________________________
Ефим Бершин
* * *
Я вырос на руинах той войны,
там, где за водкой и в кровавых драках
вернувшиеся с фронта пацаны
достреливали жизнь свою в бараках,
хватаясь за ножи и топоры,
размазывая братьев по заборам.
Я тоже мог по моде той поры
заделаться убийцей или вором.
Но у меня своя была война,
свой вечный бой, который вечно длился
меж двух дворов.
И не моя вина,
что я родился там, где я родился.
Пока вели угрюмый разговор
крутые мужики в угаре пьяном,
мы пядь за пядью занимали двор,
заросший повиликой и бурьяном.
Мы шли на штурм разболтанных оград
чужих садов, ломая ветки с хрустом,
не славы ради и не для наград –
там был наш враг.
А я считался русским.
Я шёл вперёд. Я был почти комдив.
Мы против комьев в полный рост вставали.
Ворчал сосед: мол, мало вас, жидiв,
фашисты на войне поубивали.
Безногая, безрукая война
ещё блуждала в переулках стёртых,
выменивая хлеб на ордена,
сверкавшие на грязных гимнастёрках.
И что нам до Великой мировой,
застрявшей в историческом провале,
когда уже и с нашей, дворовой,
иных уж нет, а те – отвоевали.
* * *
Собака лает.
Ветер носит.
Луна бежит на поводке.
Внезапно выпадает осень,
гадая ливнем по руке.
И клён, лишившийся убора,
метлой гоняет лунный челн.
И жизнь, калиткой без забора,
скрипит неведомо зачем.
А что нам надо было в мире?
Заполнить пустоту листа?
Я тоже в придорожном тире
когда-то мазал сто из ста.
И, слава богу, шиш в кармане,
вода в ладони да тоска
внезапная, как мысль о маме,
уснувшей посреди песка
в чужой измученной пустыне,
где царствует верблюжий зной,
и память о заблудшем сыне
едва влачится за страной,
где нет ни осени, ни снега,
ни ливня, чтоб ночами лил.
Одно расплавленное небо
лежит на выступах могил.
Две жизни в их пути недлинном
пытаюсь нанизать на нить.
Но это небо с этим ливнем
мне не дано соединить.
Осенние ямбы
1
Собаки носят осень
во всю собачью прыть.
И листья, словно осы,
слетаются в костры,
и лес перерисован,
и в небе – решето,
и мир перелицован,
как старое пальто.
И кто вчера был в силе –
уже не бог, а – шут.
Опять по всей России
сухие листья жгут.
И дым плывёт, как призрак,
в стране лесов и рек,
где призван, но не признан
блуждает имярек
бездомный, как Мессия,
которого не ждут.
Опять по всей России
сухие листья жгут.
И, вырвавшись из плена,
взошедшая со дна,
пылает, как геенна,
великая страна.
2
Но, отражая танец
огня, сверкнёт тесак.
«А кто сегодня агнец?» –
вдруг спросит Исаак
у горного отрога,
где закипает ночь.
И если нету Бога –
кто остановит нож?
И что ему ответит
угрюмый Авраам?
Как страшно воет ветер
по скверам и дворам!
Как долго тлеют листья,
меняя век на миг,
как будто тлеют лица
товарищей моих,
и так скрипят осины,
как будто кони ржут!
Опять по всей России
сухие листья жгут
и по лесам окрестным
торопят время вспять.
Как хочется воскреснуть,
пока другие спят.
3
Последней электричкой
осенний вечер стёрт.
Бреду, сжимая спички,
раскладывать костёр,
пока на лес и купол
церковный, на острог,
на бледнолицых кукол,
стоящих вдоль дорог,
на добрых и недобрых,
на поле и ручей,
на ангелоподобных
воров и палачей,
на изумлённых пьяниц
нисходит благодать.
Но кто сегодня агнец –
уже не угадать.
* * *
Хочу к Иисусу Христу,
туда, где луна – коромыслом,
где чёрных ночей пустоту
ещё не заполнили смыслом.
Где воет, как раненый зверь,
песок, перемешанный с ветром.
И слово, скользнувшее в дверь,
ещё не назвали заветом.
Туда, где у самой воды
ещё не устроены церкви,
и цели ещё не видны,
и даже не выбраны цели.
Где спит на заре Назарет,
как в обмороке глубоком,
где юный ещё назорей,
пока не назначенный Богом,
в застолье к исходу поста,
хвалу принимая и ругань,
целует Иуду в уста
как самого близкого друга.
* * *
Это яблоко. Яблокопад.
Это якобы сумерки.
Якобы
это Ева идёт через сад,
подбирая опавшие яблоки.
Это Яблочный Спас. Это путь
тишины, выходящей из тени.
Контрабас,
контраболь,
контрапункт
приглушённого грехопаденья.
Это вечера стёртый пятак
нагоняет ненужные страхи.
Это яблоки падают так,
будто головы падают с плахи.
И уже не дано надкусить
ни плода, ни случайной удачи.
Никого не дано искусить
в подмосковном Эдеме на даче.
И Господь меня не отлучит,
обрекая изгнанью и стуже,
не затем, что я праведно чист,
а затем, что я больше не нужен.
Я лежу как пятно на холсте.
Я упал.
Я сегодня при деле.
Я прикован к своей наготе,
как любовник к постылой постели.
И небес дождевая вода
осторожно смывает усталость.
Подберите меня, господа, –
нас немного осталось.
* * *
Да что страна, её леса и недра,
когда с какой ни глянешь стороны –
страна всего лишь продолженье неба,
как небо – продолжение страны.
И только снег, летящий мимо, мимо
чужих домов, где мог бы жить и я,
напоминает о единстве мира,
единстве быта и небытия.
Ведь в сумерках, лишённых дара речи,
так поступь снега сказочно легка,
что от покатых крыш Замоскворечья
почти неотличимы облака.
И кем бы мы ни стали, обессилев, –
вечерней тенью, облаком, золой, –
когда-нибудь небесная Россия
соединится с Русскою землёй.
Поздравляем Ефима Львовича Бершина, нашего давнего друга, много лет отдавшего работе в редакции «ЛГ», с 75-летием! Желаем крепкого здоровья и новых прекрасных строк!
Бершин Ефим
