Денис Горелов
Ильинский, артист комического перехлёста, шагнул в бессмертие, угадав и воплотив сразу две магистральные сатирические традиции – русскую и американскую.
Голливудские комики Чаплин, Китон, Ллойд постоянно эксплуатировали жажду сберечь достоинство обнищавшего после биржевого краха буржуа. Чаплинские трость и котелок, ллойдовское канотье, каменная невозмутимость Китона были приметами лопнувшей респектабельности, за которые и цеплялся новый люмпен, не желая соответствовать реалиям дна.
Русская же литературоцентричная школа любила промотавшихся, проигравшихся, проевшихся лузеров, обожающих выдавать себя за значительное лицо: Хлестакова, Бальзаминова, Карандышева, Счастливцева и целую гвардию чеховских хлыщей, которых Ильинский стократно играл в театре и копировал в кино.
Слившись воедино, два гипервостребованных стандарта сделали суетного, гримасничающего, вечно елозящего артиста главным комиком национального экрана.
На самые заплатанные лохмотья его герой цеплял бутоньерки. Тысячи раз приподнимал перед встречными дырявое канотье. По бедности ходил, как проситель, носками внутрь – забогатев, приобретал осанку и развязную походочку. В сладких грёзах портного воображал себя портным же, но в смокинге – раздающим начальственные указания и отстригающим ножницами всё лишнее.
«Я парижский житель, – говорил он. – Меня там все собаки знают».
Если где-то была дыра в заборе – рядом тотчас появлялся Ильинский. В немом кино – чтобы пролезть, в звуковом – чтоб заделать и водрузить табличку «Проход воспрещён».
Где была вода, чтоб в неё упасть, – ждали Ильинского. Он барахтался и пускал ртом струйку в Яузе, Неве, Миссисипи, канале Москва – Волга, безымянном пруду и просто уездной луже, уходя в неё с головой. Если бы в «Карнавальной ночи» был хоть какой-то водоём, он бы непременно туда упал, но водоёма там не было. Чтобы исправить непорядок, действие сиквела «Старый знакомый» перенесли в парк – и Ильинский немедленно сверзился в парковое озерцо.
А уж если где-то требовалось побарахтать в воздухе ногами, без Ильинского было не обойтись: он так любил это дело, что даже на титульное фото в сборнике «Комики мирового экрана» снялся, запрокинувшись в кресле и болтая ногами, – зажмуренный от удовольствия. В «Закройщике из Торжка» он болтал конечностями на передке несущегося автомобиля, в «Папироснице от Моссельпрома» – под поцелуями дебелой соседки. На всё это со стены в кружавчиках по-доброму взирал присяжный поверенный Ульянов-Ленин. Ильич со своей суетливой походочкой и бодрой жестикуляцией был братом Ильинского, тоже попавшим из стряпчих в категорию значительных лиц. Через год после революции Игорь Владимирович слушал вождя в Большом (совпали дивертисментами) и не запомнил ни слова, потому что всем актёрским нутром вглядывался и перенимал ленинское умение контролировать зал.
Он тогда очень хотел стать толстеньким: все комические звёзды театра тех лет были толстячками. Вот и стал: упитанный живчик в зауженных книзу и широких поверху штанах (нынче эта лакейская мода зачем-то вернулась) выглядел особенно потешно.
Кстати, Бывалов и Огурцов были реинкарнациями старой маски – средней руки обывателями, жаждавшими казаться начальством и получившими такой шанс.
Мотив самозванства, как и в большой русской литературе, был у Ильинского сквозным. Он притворялся исцелённым инвалидом, крупным расхитителем, странствующим факиром, влюблённым иностранцем, Гарри Пилем и даже призраком, а выйдя в маленькое начальство, немедленно стал притворяться большим. Проявлял недюжинную энергию в борьбе с самодеятельностью. Организовывал товарищей Дунь. Умело делал живое творчество масс неживым. За это ему в карман подкладывали птицу и провозили в ящике над залом, подрывая авторитет руководства и подвергая опасности как самого, так и собравшихся передовиков производства.
Пригласив его на роль Кутузова, Рязанов гениально перевернул типаж: теперь уже смельчак, стратег, любимец армии становился первым лицом в стране, категорически не желая им быть. А желая греть ручки на оттоманке, спать в охотку и гнать подальше от пекла шальных кавалерист-девиц: «Чтоб баб в солдаты! Без такой подмоги мы перешибли Бонапарту ноги!» Он не хотел триумфальных дел и принуждений к сдаче, а буднично и просто желал убить всех, кто влез в его страну со спесью сверхчеловеков. Маленький большой человек бывает много страшнее и справедливее чересчур великодушных суперменов.
Полвека со вкусом и проникновенностью изображая маленького, стал большим-пребольшим.
«Ильинский, Ильинский играет эту роль!»
P.S. И кстати: почему в Торжке до сих пор нет памятника закройщику? Куда смотрит горсовет?
