Годы окаянства, или Загадка Н.Б.И.

Когда на экране появилось лицо ведущей (Натальи Борисовны Ивановой), я оторопел, потому что оно напомнило мне о школе, о завуче по воспитательной работе, и я почему-то испугался, как будто меня застукали при чтении запрещённой литературы. Морок страха не отпускал до конца фильма, с чего вдруг «завуч» взялась за моего любимого писателя, разве Н.Б.И. специалист по Бунину, что вообще у неё с ним общего?

Известный критик либерального направления, она писала книги о Борисе Пастернаке, которого Бунин, по воспоминаниям Георгия Адамовича, «не терпел», как не терпел всех символистов-футуристов и прочих «истов» (от Брюсова и Блока до Маяковского и Есенина). Иван Алексеевич люто ненавидел большевиков, о чьих сыновьях с нежностью писала Н.Б.И. – Трифонове, Окуджаве, Рыбакове и других «детях» Арбата, зачищенного революцией от живших там дворян.

Зачем ей Бунин? Загадка.

Каждая серия начинается мощно: «Он родился в один год с Лениным и умер в один год со Сталиным». Да, верно подмечено, но какое отношение Ленин имел к творчеству Бунина? Тут задумаешься. Пушкин, Лермонтов, Гончаров, Толстой, Тургенев, Лесков, Чехов – прямое, а Сталин? В партиях Бунин не состоял, политикой не занимался, до сорока семи лет о существовании вождей мирового пролетариата вряд ли слышал, да и к пролетариату с крестьянством относился неважно. Но факт остаётся фактом, их зачем-то надо привязать к Бунину. Надо значит надо. Попутно замечу, что Н.Б.И. открыла исключительно плодотворный приём для зачина, которым стоит воспользоваться всем делающим фильмы про писателей, например: «Набоков родился в один год с Берией, Булгаков умер в один год с Троцким…»

Далее Н.Б.И., как нечто само собой разумеющееся, заявляет, что в сталинское время «за упоминание имени Бунина можно было получить срок на каторге, как его получил Варлам Шаламов».

Всегда испытываешь неловкость, когда учитель, тем более завуч, говорит неправду, а тут первый заместитель главного редактора журнала «Знамя». Неудобно поправлять, но сохранились многие документы, в том числе и дело, по которому Шаламова судили в 43-м году («ЛГ» подробно писала об этом, № 23, 2008 г.). В нём ни слова о Бунине, хотя нет сомнений, что Варлам Тихонович в колымском лагере мог называть его классиком русской литературы, но срок он получил за то, что «высказывал пораженческие настроения по отношению к Советскому Союзу в войне с фашистской Германией, восхваляя при этом мощь, технику и командование фашистской армии». Но завуч сказала: «За Бунина срок», значит «срок»; известное дело: полстраны сидело – полстраны охраняло, десятки миллионов замученных в ГУЛАГе…

Когда в фильме звучат тексты Бунина, рассказывается о его дружбе с Чеховым, знакомстве с Толстым, Горьким, о его первой любви, погружаешься в мир писателя, но завуч погрузиться не даёт, то и дело вставляя свои пять копеек. Иван Алексеевич называл свою первую жену языческим увлечением, а Н.Б.И. подправляет Бунина: «Она была, выражаясь современным языком, сексапильна». Как, как? Это словцо из интеллигентского жаргона 60-х, совершенно несовместимо с языком «священнослужителя слова» Бунина. Но послушно согласимся: современному креативному классу, к которому, видимо, обращается Н.Б.И., заморачиваться поисками единственного, точного слова незачем – скажут: сексапильная, нет, сейчас так не говорят, скажут: секси… да ещё и матерком припустят, и правильно сделают.

1933 год. Цитируются донесения в Москву советского посла Александры Коллонтай в связи с присуждением Ивану Алексеевичу Нобелевской премии. Но не говорится, что шведскими академиками рассматривались четыре номинанта: кроме Бунина – Горький, Шмелёв и Мережковский. СССР, конечно, лоббировал Горького. Но разве не было давления на нобелевский комитет со стороны стран, враждебных СССР? Премия уже тогда была политической, и все это понимали. Марина Цветаева писала в письме Анне Тесковой: «Премия Нобеля. 26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. Уклониться – изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи. Но – так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому… Впрочем, третий кандидат был Мережковский, и он также несомненно больше заслуживает Нобеля, чем Бунин…»

Но к чему здесь Цветаева, которая испортила бы картину завучу? Цветаевой в фильме и нет, Н.Б.И. нужна идеологически верная, монолитно антисоветская панорама эмигрантской жизни.

А вот то, что просто взорвало креативом. После чтения бунинских дневниковых записей об одесском погроме в 1905 году Н.Б.И. вставляет свои уже не пять копеек, а двадцать евро: «Эти погромы предсказали холокост и все остальные ужасы ХХ века. Не в Германии, в России!»

Вот так. Понятно, какая теперь установка обкома: обвинить Россию ещё и в холокосте! То есть мы виноваты не только в том, что происходило на территории нынешней Украины и Молдавии, но и должны нести ответственность за преступления нацистской Германии! И вообще за «все ужасы ХХ века». Не исключено, что скоро нас обвинят в ядерной бомбардировке Хиросимы – что ж, придётся платить японцам репарации, если так решат старшие товарищи.

Когда речь заходит об эмиграции, у Н.Б.И. теплеют глаза, в голосе появляются гламурные нотки: «Грасс – столица парфюмерии <…> Франция не мешала, а помогала Бунину работать: своим климатом, вином, своими кафе, даже своим равнодушием <…> Бунин стихов в эмиграции писать не будет, так изредка будет писать свою великолепную прозу. И проза принесёт ему и славу, и деньги!» Кто ж спорит: чтобы у писателя были «деньги и слава», надо жить на Западе. «Будут и увлечения, и роман – тяжёлый, достоевский, затянувший Веру в жизнь втроём». Действительно, многолетнее увлечение Бунина Галиной Кузнецовой очень осложнило положение его жены Веры Николаевны, но при чём здесь Достоевский? Однако Н.Б.И. сказала, значит, так оно и есть: Достоевский – это про тяжёлую «жизнь втроём».

Началась война, Бунин потрясён тем, как быстро Франция пала. Н.Б.И. восклицает: «Так много выпало на его долю: и революция 1905 года, и Первая мировая война, и 1917 год, окаянные дни, и теперь жизнь приготовила новые испытания». Тут, кажется мне, явный перебор с пафосом, какая-то даже бестактность. Бунину достались гораздо меньшие испытания, чем большинству русских людей. Да, он терпел нужду, мёрз, болел, однако не участвовал ни в каких революциях и войнах, ни в какую армию не призывался, не был ни на фронте, ни в плену, ни под артобстрелом, ни в эвакуации, не умирал с голоду в концлагере… Для Н.Б.И. важно, что художник, потративший к тому времени Нобелевскую премию, страдал от безденежья! Но он был счастлив, потому что муза не оставляла его, в разгар войны Бунин писал «Тёмные аллеи» и сравнивал себя с Боккаччо, творившим во время чумы свой «Декамерон».

Почему такая неряшливость у маститого критика, профессора и где-то даже академика?! По свидетельству Алексея Симонова, его дед был генерал-майором (звания генерал-полковник в царской армии не существовало) и не погиб он в Первой мировой – в начале 20-х Михаил Агафангелович Симонов звал мать Константина Михайловича к себе, в эмиграцию, но она к мужу не поехала… Однако зачем Н.Б.И. понадобилось аристократическое происхождение Симонова? Чтобы противопоставить ему неизбывную ненависть к тоталитаризму истинного аристократа Бунина? А знает ли она, сколько дворян из идейных соображений служило красным?

Планы Сталина по возвращению Бунина в Россию, не без злорадства сообщает Н.Б.И., сорвались. (А если бы этих планов не было, безжалостного тирана упрекали бы за то, что он не пригласил больного, нищего Бунина в СССР, чтобы вылечить от эмфиземы лёгких и продлить его жизнь.) Существенно то, о чём Н.Б.И. не сообщает (и, конечно, правильно, в соответствии с линией партии делает): 5 марта 1946 года Черчилль произнёс в Фултоне речь, которая ознаменовала начало новой мировой войны – холодной. Просоветская эйфория на Западе была прекращена, в СССР опять закручивали гайки, примирение красных и белых не состоялось. А Иван Алексеевич объяснял невозможность возвращения на родину не только политическими мотивами, но и вполне прозаическими: «Представить страшно, что туда, где когда-то я прыгал козлом, вдруг явлюсь древним стариком с палочкой. Близких никого уже нет, старые друзья умерли… Вот и буду ходить, как по кладбищу». Впрочем, он говорил так в советском посольстве – правильно, что Н.Б.И. не приводит эти слова. Как и письма Николаю Телешову, в которых Бунин восхищался «Василием Тёркиным» Твардовского и прозой Паустовского и писал: «Очень хочу домой». Зато в фильме говорится, что «известный Бунину с одесских окаянных дней Валентин Катаев… иногда запивает». Понятно, что ещё остаётся делать под гнётом тоталитаризма… Нет, тут я неожиданно взбунтуюсь. Пусть училка ставит двойку по поведению, пусть выгоняет из школы! Валентин Петрович-то чем ей не угодил? Зачем так, походя, пинать выдающегося советского писателя, ученика Бунина, основателя журнала «Юность», открывшего дорогу в литературу многим из тех, кого сейчас называют великими?

Через три года после смерти Бунин вернулся домой книгами, «Окаянные дни» задержались, – сетует Иванова, – вернулись только в горбачёвскую перестройку». Дались ей эти чёртовы «Дни»! Не «Тёмные аллеи», не «Жизнь Арсеньева», не «Митина любовь», не удивительная книга о Чехове, над которой писатель работал в последние годы, а «Окаянные дни» для неё главная книга Бунина.

В финале фильма говорится о посмертном признании Бунина на родине, о библиотеке его имени, о «маленьком памятнике в Москве», Иванова добавляет, что в Воронеже, где она «недавно была, а Бунин родился (сказано это было так, как будто Бунину чрезвычайно повезло родиться в городе, который она удостоила своим визитом), тоже поставлен памятник. Симпатичный, правда, Бунин здесь более походит на Тургенева…»

И ни слова о грандиозном памятнике, который Бунин воздвиг своим писательским гением. Памятнике русской женщине. Никто, ни Чехов, ни Толстой, ни даже Пушкин, да и вообще никто в мире, не писал о любви так, как Бунин. Его издавали огромными тиражами, в школе мы проходили рекомендованные для внеклассного чтения «Деревню» и «Господина из Сан-Франциско», которые вполне отвечали социалистической парадигме отношения к «проклятому прошлому, идиотизму сельской жизни, миру стяжательства и духу чистогана». Мы посмеивались над формулировками из учебников, но никто тогда не предполагал, что «мир чистогана» вернётся в Россию и для многих проклятым станет настоящее… А молодёжь 70-х читала «Солнечный удар», «Лёгкое дыхание», «Чистый понедельник», «Русю» и… катаевскую «Траву забвения», в которой главными героями были Бунин и Маяковский. Оказалось, что одновременно можно любить и «белого» Бунина, и «красного» Маяковского и поставить таким образом точку в Гражданской войне. Но креативным мыслителям нужен перманентный раздрай, чтобы окаянными в России были не дни, а годы. И в этом мне видится «разгадка Н.Б.И.». Современно и страшно звучит в фильме бунинское определение: «наша интеллигенция – это подлое племя, совершенно потерявшее чутьё живой жизни и изолгавшееся насчёт совершенно неведомого ему народа».

Тем не менее стоит поблагодарить канал «Культура» и создателей фильма – они заставили вновь обратиться к творчеству люби­мого писателя – удалось многое перечитать и по-новому взглянуть на наше прошлое и настоящее.