В качестве аннотации в книге приводится высказывание редактора и критика Юлии Качалкиной: «Стихи и литературоведческая проза Максима Лаврентьева обладают почти утраченным современной литературой свойством интеллигентности, особенно ценным в пору растущего бескультурья». С данным утверждением, конечно, можно поспорить, поскольку точных критериев интеллигентности, тем более в литературе, не существует. Однако Качалкина в чём-то и права: эти тексты вполне можно назвать рафинированными (как порой говорят об интеллигентах). Именно потому, что написаны культурным человеком и – культурно:
В царицынском парке земля отсырела,
но выброшен в грязь необычный десант –
Диана, Дриада, Минерва, Церера
маячат кругом, развлекая детсад.
Лаврентьев обходится без обсценной лексики, не злоупотребляет грубым натурализмом, не выкрикивает лозунгов и не шлёт проклятий в адрес идеологических противников. Он словно бы не от мира сего. Живёт в наше время, рядом с нами, но умудряется не особо реагировать на то, что будоражит умы современников. Взглядом равнодушного художника скользит по действительности, не только всем видом, но и словом подчёркивая свою независимость (в какой-то мере и исключительность):
Я попал сюда, как будто в плен,
да ещё в эпоху перемен,
смутно помня тот прекрасный сад,
где гулял всего-то жизнь назад.
Отсюда – ложные читательские представления об авторе как об изгнаннике. На самом деле тут – классическое отшельничество со всеми вытекающими… Однако изолировать себя от реальной жизни с её страстями и перипетиями редко кому удаётся в поэзии. Самоустранение неизбежно влечёт к переоценке своего кредо. Рано или поздно, но у автора обязательно прорвётся недовольство существующим положением вещей, и винить будет некого, кроме себя самого:
Не слишком-то напорист,
вперёд я не пролез.
Я оплатил проезд,
но не попал на поезд.
Такие стихи просто по определению не могут быть популярны. Их не отнесёшь даже к «тихой лирике». Это как голос за кадром, обладателя которого никому не приходит в голову увидеть. Сам голос вроде бы нужен, но лишь как дополнение к определённой картинке. Впрочем, вся русская поэзия давно уже стала дополнением… И Лаврентьев здесь – далеко не исключение. Хотя в поэмах он и высказывается более конкретно по тем или иным вопросам, его «закадровый» голос почти меняется. Ведь там немалую роль играет жанр, и даже небольшая по объёму поэма требует наполнения фактическим материалом. Следовательно, автор не столько возмущается, сколько фиксирует:
То было время войн и смут,
разборок быстрых и недетских.
Годами пиршествовал шут
в апартаментах президентских.
И вроде бы актуально, но уже – история. Вроде бы резко, но не настолько. Да и воспринимается не так, как если бы об этом написал злободневный Всеволод Емелин. В сущности, Лаврентьев стал заложником собственной позы. Не скажу, что это плохо, – это логично. А куда ему плыть дальше – пусть думает сам.
Панин Игорь
