Дарья Медведева
Изначально Николай Рощин планировал дебютировать в «Сатириконе» спектаклем по итальянской фьябе Карло Гоцци «Любовь к трём апельсинам», но вскоре решил обратиться к пьесе Горького «Егор Булычов и другие».
И превратилась пьеса Горького в трагифарс, а за масками из комедии dell’arte выросли пляшущие гоголевские тени.
Действие начинается с просьбы самого Константина Райкина выключить свои мобильные телефоны. Зритель, бывавший в «Сатириконе», слышал эту настойчивую просьбу не раз, но именно перед этим спектаклем она задаёт тон последующему. Пока она звучит, на сцену выходит горничная Глафира (Алёна Разживина) и нарочито громко стучит лбом о дверь и в конце раздражённо сползает по стене на пол.
Это присказка, сказка впереди, как пел поэт. В пьесе, события которой разворачиваются в канун Октябрьской революции, Ксения говорит: «Большой разврат пошёл по деревням». А уже в первой сцене постановки, своеобразном дзанни, становится понятно: разврат перебрался и в Петроград, «здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц». Персонажи-маски, бросая злостные реплики, выходят на сцену с двух сторон, подобно хищным зверям, выпущенным из клеток. Как тосканские тени в аду и чистилище, узнающие в Данте земляка, мы, зрители, сразу находим в этих героях черты самих себя. Рощин, сохранив основу пьесы, лишь перетасовывает в ней эпизоды, добавляет героям пару выразительных реплик (большинство которых цензура нам не позволит процитировать).
«Там, где эллину сияла Красота, мне из чёрных дыр зияла Срамота…» – как писал Мандельштам. Сценография, созданная самим Николаем Рощиным, намеренно лишена малейшего намёка на роскошь и состоит из ряда дверей и стеклянной парадной двери по центру. Из них будут вылезать, подобно гоголевским химерам, дочь Булычова Варвара (Полина Райкина), нелепый и от этого же очаровательный её щеголеватый муж Звонцов (достигающих невероятных высот гротеска Денис Суханов) в тёмных чулках, бойкая Шура (Анна Петрова), с грохотом прыгающая на лыжах. Балабановский быт захлёстывает и удерживает внимание до конца. Здесь «царствуют грех, смерть и смрад», с размаху хлопают дверьми и с треском передвигают мебель, истерят и ощетиниваются. Только появление Булычова (Константин Райкин) нарушает на миг весь гвалт: поп в клобуке Павлин (хармсоподобный Антон Кузнецов) выкатывает из центральной двери коляску, и вокруг фигуры Булычова, болеющего раком, скрадываются тени Ужаса… А за окнами стоят ночь и зима.
Рецензенты пишут, что единственный, кто вызывает сочувствие здесь, – это Булычов. По мне так наоборот: всех персонажей жутко жаль, хотя все они вызывают брезгливость. А вот мучает совесть как раз только Булычова. Райкину мастерски удаётся передать сам процесс внутренней борьбы у своего противоречивого персонажа, главы семьи, «большого и загнанного, как демона». Актёр показывает, как героя точит червь яростных противоречий и страстей. Ему трудно признать, что время его прошло, сейчас правда не в цене, а честь продаётся. Он спокойно наблюдает за тем, как его жена изменяет ему с давним товарищем Мокеем Башкиным (Роман Матюнин), как все хотят прибрать к рукам его наследство. Райкин сочиняет Булычову сознание, которое, как бесы, терзают зажимы: оно разрывается между желанием и нравственностью. Потому поглаживает он бедро горничной Глафиры и хватает Шуру за ягодицы, грубит домочадцам, а после стыдится за содеянное. Уж слишком широк Булычов.
Наконец, о Шуре. Эта важная роль сделана иначе. Слова Тятина (Константин Новичков) о ней «Вы умная, злая, озорная, совсем как ваш отец» Анна Петрова облекает в зримую форму. Актриса обнажает в характере Шуры тот «изгиб», отделяющий её от того паноптикума, в котором она живёт. Будто вышедшая из «Наны» Золя, её Шура, чувствуя намёки со стороны Булычова, намеренно ходит по дому в дезабилье, закидывает ему ноги на плечи. Вложенная Горьким ей в уста реплика «Мне – развращать хочется, мстить!» у Анны Петровой звучит как признание, наполненное честным чувством гадливости не только к окружению, но и к себе.
Шурино желание развращать превращается в лозунг. Сборище за белым столом перетекает в оргию под разухабистую музыку, отсылающую к «Русскому танцу» Уэйтса (её автор – давний соратник Рощина Иван Волков). Персонажи синхронно опорожняют стакан за стаканом, превращая распитие в сектантский ритуал (привет «Утиной охоте» Антона Фёдорова). Водка топит рассудок, а дальше, как в «Грузе 200», уже не разберёшь, кто, где и как (даже медведь – Арсен Ханджян) пытается изнасиловать «беременную» в фате Шуру. Булычов остаётся здесь посторонним, после всех упрекает: «Все живём на смерть. Как в цирке зверя-тигра выпустили из клетки на людей».
Булычов ищет исцеления даже не от рака, а от того чёрного ужаса, который поглотил его грешное сознание. Подобно толстовскому Ивану Ильичу, он прибегает к самым разным методам: Мелания, сестра Ксении (её тоже играет Агриппина Стеклова, и это очень интересная находка) изгоняет бесов из Булычова, окропляя больного святой водой и стегая розгами; после процедуры ему проводят три персонажа, виртуозно сыгранные Тимофеем Трибунцевым. Тут раскрывается во всей полноте стиль рощинской режиссуры, в которой визитная карточка – гигантская машинерия. «Лацци» с трубачом Гаврилой с ангельскими крыльями сменяется мрачными сценами в духе наказаний во времена инквизиции. Знахарка Зубунова в полумраке очерчивает красными верёвками пространство, куда нет доступа посторонним силам, пока Булычову помогают забраться в ванну и сесть в железное кресло. Затем приходит странник Пропотей, кладёт живого Булычова в гроб со словами: «Убили гниду – устроим панихиду!»
Режиссёр так расставляет акценты в пьесе, что герои становятся автоматами, временно оживающими под влиянием страстей, той непредсказуемости скрытых желаний, которые таятся и в глубине их душ, и за пределами дома, в таком же стылом мире Петрограда. В последней сцене Булычов уже добровольно опустится в гроб, а остальные припадут к окнам и, застыв, посмотрят на нас в упор. Кажется, именно это имел в виду Мейерхольд, говоря о «миросозерцании толстозадой Руси».
