Игорь Веремеев
Этот замечательный русский поэт часто менял свои петербургские адреса. Он прожил на берегах Невы 35 лет, но при этом ни разу не упомянул названия города, в котором родился и в котором впоследствии погибнет, в своей лирике. Петербург же продолжает бережно хранить память о нерасстрелянном голосе Гумилёва и его удивительную адресную книгу…
Родился Николай Степанович 140 лет назад на острове Котлин, в Кронштадте, в дворянской семье корабельного врача. Сегодня Кронштадт – административный район Петербурга, а не отдельный город-порт, как это было прежде. Так что можно с уверенностью говорить, что Гумилёв – коренной петербуржец. Тем более что детство он провёл в Царском Селе, которое Пушкин называл своим Отечеством.
В Царском Селе Гумилёвы жили по адресу: Московская ул., 42, до наших дней этот дом, увы, не сохранился. Учился будущий поэт в Царскосельской гимназии, но всего несколько месяцев – из-за болезни пришлось перейти на домашнее обучение. После этого Гумилёвы переехали в Петербург, наняли квартиру в доме купца Н.В. Шалина по адресу: Пб., 3‑я Рождественская ул., 32/8 (угол Дегтярной). Сегодня она носит название 3‑я Советская.
Юный Николай поступил в гимназию Гуревича по адресу: Лиговская ул., 1/43 (угол Бассейной ул.), ныне это Лиговский пр., 1/43. Однако вскоре Гумилёвы снова сменили место жительства, переехав на новую квартиру (Невский, 97, кв. 12). Там Гумилёв обставил свою комнату картонными латами, оружием, шлемами, доспехами, а также заселил её попугаями, собаками, тритонами и прочей живностью.
«Моё детство было… волшебным, – вспоминал потом он. – Я был колдовским ребёнком. Я жил в каком-то мною самим созданном мире, ещё не понимая, что это мир поэзии». Но то было в детстве, в условном мире поэзии (Николай рано начал писать стихи), в мире же реальном всё было иначе. Позднее Гумилёв, словно предчувствуя свою трагическую судьбу, писал о Петербурге:
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет.
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят – Зеленная, – знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают…
В 1900 году Гумилёвы уехали на Кавказ, в Тифлис, лечить старшего сына Дмитрия от туберкулёза. Спустя три года они возвратились в Царское Село, где на этот раз проживали по адресу: Средняя ул., дом Полубояринова (угол Оранжерейной ул.). Подросший Николай вновь поступил в Царскосельскую гимназию в 7‑й класс. Учился, согласно его биографам, плохо. Его даже хотели отчислить, но директор гимназии настоял на том, чтобы неуспевающего студента оставить на второй год. Весной 1906‑го Николай Гумилёв всё-таки сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости, который не блистал хорошими отметками. Зато ещё до окончания гимназии на средства родителей была издана первая книга его стихов «Путь конквистадоров». Рецензией на неё откликнулся сам уже знаменитый тогда Валерий Брюсов. После этого Гумилёв считал его своим учителем и покровителем.
С Анной Горенко (Ахматовой) «новый конквистадор», чьи пути и победы, по мнению Брюсова, были ещё впереди, познакомился, будучи гимназистом. Николай тогда Анне ужасно не понравился. Но был настойчив. Чтобы произвести на неё впечатление, перелез через решётку в сад вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, нарвал роскошных цветов и подарил девушке «букет императрицы»…
В 1907 году Гумилёв после учёбы в Сорбонне вернулся в Россию, чтобы пройти призывную комиссию. Его семья проживала тогда в том же Царском Селе по адресу: Конюшенная ул., дом Белозеровой (ныне г. Пушкин, Конюшенная ул., д. 29). Он издаёт сборник «Романтические цветы», после чего на деньги, полученные за книгу, а также на скопленные средства родителей поэт отправился во второе путешествие: Турция, Греция, Египет… В Каире у Гумилёва кончились деньги, и он вернулся в Петербург. До 1917 года он проживал по адресу: Таврическая ул., 35/1, кв. 25 (угол Тверской ул.), ныне Таврическая ул., 35/1 – «Башня» Вячеслава Иванова. Затем поэт жил на 5‑й линии Васильевского острова, в доме 10. Носил приталенное пальто а-ля Пушкин, цилиндр, а также подводил брови и красил губы. В поэтических кругах того времени это было принято – называлось «исправлять внешность». В своей комнате, которую он на парижский манер именовал «ателье», Гумилёв развесил шкуры зверей, завёл черепаху, попугая и змей. Именно там разгорелся его роман с Елизаветой Дмитриевой, писавшей под псевдонимом Черубина де Габриак (из-за которой он стрелялся на дуэли с другим знаменитым поэтом – Максимилианом Волошиным). Впрочем, «гулял» в цилиндре Николай Степанович недолго. 5 апреля 1910 года он подал прошение ректору университета о разрешении вступить в брак. А 20 дней спустя в Николаевской церкви села Никольская слободка Остерского района Черниговской губернии стал мужем Анны Ахматовой.
Некоторое время Гумилёв и Ахматова жили опять в Царском Селе. Через два года после венчания на Васильевском острове, в знаменитой клинике Отто (Менделеевская линия, 3), на свет появится их сын Лев, будущий известный учёный. В 1912‑м Гумилёв снял комнату в Петербурге по адресу: Тучков пер., 17, кв. 29, чтобы «иметь угол» ближе к университету, где он пытался восстановиться. К тому же в двух шагах отсюда – Волхонский переулок, 2, где на квартире его друга Лозинского образовалась тогда редакция их общего поэтического журнала «Гиперборей». А вскоре засобирался в Африку, мечты о которой стали поводом для его знаменитого стихотворения «Жираф»:
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф…
За день до отъезда поэт вдруг заболел: температура была за сорок. Всю ночь он бредил, но на рассвете побрился, выпил стакан чая с коньяком и уехал.
После Африки Гумилёв угодил в действующую армию на Первую мировую войну, где заслужил два солдатских Георгия – за храбрость. Вернувшись в Петроград в августе 1916 года, он поселился на три месяца по адресу: Литейный пр., 31, кв. 14.
«Тщеславный, отчаянно храбрый мальчишка, – писала про него поэтесса Ирина Одоевцева, – он хотел быть всегда и везде первым… Проиграв как-то забег, рухнул в обморок и едва не покончил с собой, когда взрослые засмеялись, видя, как неловко он взобрался на лошадь. Он ведь и некрасивость свою пытался побороть волей: часами стоял перед зеркалом, «гипнотизируя» своё косоглазие». Только такой человек и смог написать знаменитое стихотворение «Капитаны» об отважных покорителях морей:
…Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернёт паруса…
В 1918‑м поэт развёлся с Ахматовой, женился на Анне Энгельгардт и проживал в доме на углу улицы Марата по адресу: ул. Социалистическая, д. 20/65, кв. 15. То была прежде квартира поэта Сергея Маковского, сбежавшего от революции. Через год Гумилёв и Энгельгардт переехали в квартиру по адресу: Преображенская ул., д. 5 (Радищевская ул.), в бывшую резиденцию брата премьер-министра Штюрмера. Время было тяжёлое, по квартире гулял холод, она плохо отапливалась, находиться там можно было только в одной комнате, а прихожую Гумилёв превратил в свой кабинет. Целый год он проживал там в гордом одиночестве, распродавая домашние вещи, чтобы купить пропитание. Пристрастился к нюханью эфира. Приглашая к себе множество поэтов – Мандельштама, Белого, Ходасевича, Оцупа, Георгия Иванова, – кормил гостей пшённой кашей и селёдкой.
Последней любовью нашего героя (при наличии жены) оказалась его ученица Нина Берберова. В день ареста поэта 3 августа 1921‑го у них было свидание. Проводив её до дома, Гумилёв вернулся в общежитие в Дом искусств (набережная Мойки, 59, бывший дом Елисеевых), где проживал со второй женой Аней Энгельгардт. Там его около двух часов ночи и взяли чекисты по делу пресловутого «заговора Таганцева». Друзья и деятели искусств пытались его спасти, писали петиции, но тщетно. В день расстрела поэт нацарапал на стенах камеры слова: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Гумилёв».
Ему голову не срезал палач, как поэт предсказывал в стихах, его просто расстреляли. В момент казни Николай Гумилёв держался мужественно, спокойно выкурил сигарету. «Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу… Мало кто так умирает», – признался потом один из чекистов.