Граф в помощниках у Горбачёва

Александр Палладин

Откуда, каким образом, через какую персону руководитель государства получает информацию о жизни в стране и мире? Вопрос не праздный и, по сути, лежит в основании побед и поражений того или иного лидера. Да и не только лидера, но и страны, которую он возглавляет. Конфиденты, приближённые, фавориты, наушники – ключевые исторические фигуры, они формируют мировоззрения, влияют на судьбоносные решения. Так было и тысячи лет назад, и сотни, и 1990‑е не стали исключением.

14 марта 1990 года на III Съезде народных депутатов СССР Горбачёва избрали первым (и, как потом оказалось, последним) президентом Советского государства. Ему потребовался соответствующий рабочий аппарат, и стали формировать Администрацию Президента СССР.

Осенью того же года мне предложили перейти на работу в это ведомство, где поручили возглавить структурное подразделение под названием «Служба информации президента». При этом, очевидно, приняли во внимание мою предыдущую деятельность, в том числе 10 с половиной лет в Канаде и США. Там в придачу к обязанностям собкора я был единственным представителем СССР, кто регулярно выступал по местному ТВ и радио с разъяснениями внешней и внутренней политики нашего государства, заслужив непрошеный комплимент эмигрантской газеты «Новое русское слово» («Собкор «Известий» Палладин выступает по американскому телевидению чаще президента Рейгана»).

В Службе информации президента под моим началом работали ещё три журналиста (тассовец и два сотрудника «Красной звезды») плюс выходец из аппарата ЦК КПСС. Наше подразделение обозначили аббревиатурой СИП, и свою деятельность мы в шутку называли сипением.

В обязанности СИП входила подготовка ежедневных сводок важнейших событий в нашем государстве и за рубежом с использованием оперативной информации, поступавшей главе Администрации Президента СССР Валерию Ивановичу Болдину из ЦК КПСС, министерств иностранных и внутренних дел, КГБ и других ведомств.

17 января 1991 года США и их союзники начали военную операцию против Ирака «Буря в пустыне». По моей просьбе у меня в кабинете установили телеприёмник, и я стал смотреть прямые репортажи военкоров CNN с места событий, дополняя наши сводки свежей информацией о боевых действиях на Ближнем Востоке. Глава государства получал её раньше, чем ему об этом докладывал кто-либо ещё.

Сводки мы готовили дваж­ды в день: к полудню и к концу рабочего дня. Каждый из нас обрабатывал свою порцию поступающих сведений, потом я редактировал тексты коллег, сводил всё в единый документ, относил в машбюро, выверял напечатанное и передавал Болдину. Все наши документы исполнялись в одном-единственном экземпляре и предназначались исключительно для главы государства. Ознакомившись с ними, Валерий Иванович переправлял их Горбачёву.

Первым делом, однако, с восьми утра мы готовили обзоры свежих публикаций ведущих отечественных газет и журналов. В принципе этим должна была заниматься пресс-служба Президента СССР, чей штат раз в пять превышал наш. Получив от Болдина указание работать «ещё и за того парня», я выразил недоумение. В ответ Валерий Иванович только поморщился и сделал выразительный жест – мол, разве можно им поручать что-либо серьёзное.

Поручив мне руководство Службой информации президента, Болдин ограничился общими указаниями – фактически выдал карт-бланш. В результате я никогда в жизни не пользовался такой свободой в своей трудовой деятельности, как при Валерии Ивановиче. До последнего дня своей работы на посту руководителя АП он ни разу не высказал ни единого замечания по форме и содержанию наших сводок – стало быть, целиком и полностью одобрял их. Я же, сознавая всю меру ответственности и памятуя о том, к каким последствиям всевозможные подтасовки приводили как наше государство, так и зарубежные страны, с первого дня работы на новом месте поставил дело так, чтобы доводить до сведения Горбачёва максимально объективную информацию. И без оглядки на конъюнктурные соображения даже в тех случаях, когда его действия подвергались жесточайшей критике.

Это прежде всего касалось дайджестов свежей прессы. Невнятная, сумбурная, противоречивая политика Горбачёва вызывала всё большие недоумение и недовольство, что, естественно, отражалось в средствах массовой информации. Главу государства критиковали все кому не лень, зачастую не выбирая выражений. Я, разумеется, понимал, как это мог воспринимать такой самолюбивый – и самовлюблённый – человек, как Горбачёв, но исходил из того, что краткое изложение критических публикаций поможет ему лучше представлять себе обстановку в стране.

Бывший сотрудник аппарата ЦК Юрий К. всецело разделял мой подход к делу. Тассовец Сергей М. поёжился, но настроился на ту же волну, тем более что ответственность в конечном счёте лежала на мне. Зато выходцы из «Красной звезды», кадровые офицеры в полковничьем звании, запаниковали, опасаясь, как бы соучастие в составлении таких сводок не вышло им боком.

Поначалу они меня отговаривали: «Может, не надо так?» – но я стоял на своём. Скрепя сердце они тоже смирились, хоть и пытались сглаживать углы в своих порциях информации. Позже выяснилось, что один из полковников на всякий случай (вдруг станут докапываться, кто в те дни как себя вёл) припрятывал черновики наших сводок с моей правкой его писанины.

Между тем сам Горбачёв наш труд ценил: Болдин триж­ды передавал мне его благодарность. Каково же было моё удивление, когда спустя годы старый друг прислал мне SMS:

– Не тебя ли раскритиковал в своих мемуарах Черняев?

Ветеран-партаппаратчик Анатолий Сергеевич Черняев 25 лет проработал в Международном отделе ЦК КПСС, где вырос до поста замзава и должности члена ЦК, а когда Горбачёв взошёл на кремлёвский престол, стал его помощником по внешней политике. После же развала СССР в интервью газете «Еврейское слово» Черняев признался: «У меня не то что принципов, у меня убеждений никогда не было. Да, я был 48 лет членом партии, но никогда – убеждённым коммунистом».

В окружении главы государства Черняев слыл англоманом и либералом, заслужив симпатии посла Великобритании в Москве Родрика Брейтвейта: «Он был частью интеллектуального мира (в СССР. – Авт.), выработавшего «новое мышление», которое принесло практические плоды, когда Горбачёв возглавил Коммунистическую партию».

Горбачёв с Черняевым не расставался до самой его кончины. После развала СССР тот работал в Горбачёв-фонде, где снискал прозвище Аристократ духа и вёл проект «Документальная история перестройки: внешняя политика перестройки», заодно публикуя мемуары на основе своих дневников. Под конец жизни Черняев передал их в Российский государственный архив социально-политической истории и бог весть почему в американский Архив национальной безопасности. Записные книжки, как оказалось, он заполнял целых 75 лет, поразив главу издательства РОССПЭН Андрея Сорокина: «В мировой практике найдётся мало дневников, которые велись бы в течение такого продолжительного времени».

Перу Черняева принадлежат «Шесть лет с Горбачёвым», «Моя жизнь и моё время», «1991 год: Дневник помощника Президента СССР», «В Политбюро ЦК КПСС». Каждый фолиант – один толще другого, а в «Совместном исходе (Дневник двух эпох. 1972–1991 годы)» и вовсе тысяча с лишним страниц, листать не перелистать.

Как в этом море-океане найти то, что Черняев написал про меня? Выручила Всемирная паутина, хоть и не сразу я наконец обнаружил: «14 марта 1991 года, четверг. М.С. (Горбачёв. – Авт.) всё больше мельчит, становится всё раздражительней. И всё меньше информирован. Оказывается, существует никому доселе не известный «отдел информации», каковой содержит при себе Болдин. Я обнаружил это совершенно случайно, когда «девочки» принесли какую-то бумажку, в которой он был упомянут».

Вот те на, поразился я. СИП ни от кого не таилась и фигурировала в том же телефонном справочнике, где числился сам Черняев. Более того, до переезда в начале июля 1991 года в Кремль мы с ним соседствовали: наши служебные помещения находились на одном и том же шестом этаже в доме № 4 на Старой площади, где располагался рабочий аппарат ЦК КПСС.

Однажды я чуть не столкнулся с Черняевым в коридоре и, как в АП было принято, поприветствовал его кивком головы, а тот молча прошествовал мимо. Так Аристократ духа и остался у меня в памяти в виде мужичка с ноготок с недобрым колючим взглядом из-под насупленных бровей.

Но продолжу цитировать его мемуары. Итак, он «узнал, что этот отдел ежедневно делает обзоры для президента. Попросил Болдина показать хотя бы один такой экземпляр. Он прислал, надписав: «С возвратом». Всё ясно. Это ультра тенденциозный (так в оригинале. – Авт.), в сугубо брежневском стиле обзор печати и шифровок. Вот откуда происходят кухонные обиды у Горбачёва, откуда берутся «выводы» и оценки президентом СССР текущих событий».

В отличие от Черняева, попавшего в аппарат ЦК КПСС ещё при Хрущёве, я Брежнева видел лишь в теле- и кинохронике и ведать не ведаю, кто и как для него составлял (и составлял ли) обзоры СМИ и шифротелеграмм. Точно так же не знаю, как сам Черняев преподносил Горбачёву те факты, которые мы излагали в своих сводках в строгом соответствии с исходными документами, ничего не домысливая, не умаляя и не приукрашивая. Не иначе как в нём взыграло уязвлённое самолюбие: «никому доселе не известный «отдел информации» покусился на его монопольное право информировать о происходящем главу государства. В таком случае слово «ультратенденциозный» применимо к комментариям самого Черняева.

Судя по его собственным мемуарам, он был болезненно самолюбив и непомерно тщеславен. Кичась происхож­дением, он выдавал себя за потомка военного губернатора Туркестана Михаила Черняева, хотя дед Анатолия Сергеевича появился на свет под фамилией Пяткин и Черняевым стал лишь впоследствии.

А вот что Граф (так Черняева прозвал Александр Бовин, знавший его с хрущёвских времён) передал для своего увековечения в заокеанском Архиве национальной безопасности: «21 мая 1989 года. Когда М.С. повторяет: «Все мы дети своего времени» (в том смысле, что всем нам надо соскребать с себя прошлое) и меня в свою компанию зачисляет, я не «присоединяюсь». Я жил всё-таки в основном по законам московской интеллигенции. Никогда у меня не было ненависти к белогвардейщине, никогда я никого, включая Троцкого, не считал врагами народа, никогда не восхищался Сталиным, и всегда во мне вызывало отвращение его духовное убожество. Никогда не исповедовал официальный марксизм-ленинизм. Так что, Михаил Сергеевич, не все мы дети своего времени. Некоторые – дети XIX века. И обязан я, наверное, этим… своей матери (дворянского происхождения. – Авт.), которая своими… попытками дать мне домашнее воспитание (рояль, бонна, уроки французского, немецкого, элитная школа на Маросейке, особность в среде рощинской голытьбы – «белая кость»)… привила мне желание… стать человеком культуры, интеллигентом, сохранить нечто дворянское в своих взглядах и в поведении».

За 75 лет ведения дневников «человек культуры, интеллигент, сохранивший нечто дворянское в своём поведении», мало кого помянул добрым словом, зато многих крыл почём зря. Художник Илья Глазунов у него, к примеру, «подонок», депутат Верховного Совета СССР Сажи Умалатова – «сука». Или вот ещё выраженьице: «Мудачьё всё-таки у нас в ведомствах!»

Впрочем, был один персонаж, кем Черняев восхищался до конца своих дней. Ещё одна его дневниковая запись, хранящаяся за океаном: «26 марта 1988 г. Несколько дней и ночей, когда не спалось, корил себя: почему не пишу. Преступление ведь перед историей. Открыл диктовки К. Симонова в «Знамени» № 3. Они посвящены Сталину. Но он видел или разговаривал со Сталиным по телефону всего 5 раз. А я общаюсь с великим человеком почти каждый день…»

«Великому человеку» (то бишь Горбачёву) полностью посвящён черняевский «1991 год: Дневник помощника Президента СССР». Соответствующими дифирамбами там испещрены целых 333 страницы. «Ему, Горбачёву, мы обязаны тем, что окружающий мир начал видеть в нас нормальных людей», – приписал Черняев своё личное мнение всем согражданам.

Ещё одну примечательную дневниковую запись Черняев сделал в самом начале 1991 года: «2 января 1991 года. Год моего 70‑летия. <…> Боже! Сколько я нахватанно знаю. К чему только не прикасался! А всерьёз никогда ничего не изучал… Скольких философов и поэтов, сколько просто писателей перечитал. А спроси о ком-нибудь, толком не расскажу, даже содержания, как правило, не помню…»

И ладно бы это был рядовой представитель тех самых кругов, кого Солженицын назвал образованщиной, да и Черняев не жаловал в своих дневниках («До чего мелкотравчата наша интеллигенция, до дыр изъедена тщеславием»). Но он-то был особой, приближённой к главе государства, считался несравненным кладезем знаний, днём и ночью давал ему устные советы, сочинял для него всевозможные докладные и меморандумы…

В декабре 1989 года на Мальте состоялась встреча Горбачёва с Президентом США Джорджем Бушем-старшим. Черняев, единственный из свиты советского лидера, присутствовал на всех переговорах, в том числе тет-а-тет.

По окончании саммита, проходившего на борту советского лайнера «Максим Горький», Черняев спустился на пристань. Поодаль на берег высаживалась делегация США, где её поджидал кортеж автомобилей.

«Через минуту-другую «кавалькада» лихо рванула вперёд, – читаем в черняевской статье «Советская политика 1972–1991 гг. – взгляд изнутри». – И вдруг – страшный скрежет шин по асфальту. Президентский лимузин застыл прямо против меня, метрах в 10».

Команду притормозить, за­метив Черняева, дал 41‑й Президент США. Выйдя из машины, он пожал Графу руку за вклад в подготовку и проведение переговоров, на которых, по выражению директора Центра русских исследований Андрея Фурсова, «Горбачёв сдал СССР со всеми потрохами».