Радмила Москаленко
Родилась в 2006 году в Москве. Прозаик. Студентка Литературного института им. А.М. Горького.
– Мама, я проглотила гвоздь.
Стою сутулая, в грязной растянутой майке, наблюдая, как мамино лицо медленно бледнеет, как будто в него подливают молоко.
– О Господи… Господи Боже, – сказала мама, ярая атеистка, – о Господи!.. Как так? Большой?
Я молча показала около пяти сантиметров. Мне почему-то было страшно говорить. Вдруг гвоздь провалится так глубоко, что его никогда не получится вытащить. Он ещё чувствовался внутри – ледяной, тонкий, зазубренный, – но с каждой минутой всё больше нагревался и исчезал, соединялся с телом. Я где-то читала, что зубы у одного вида акул очень похожи на шурупы или болты. Вспомнила их скривлённые морды в формалине в зоологическом музее. И такой зуб теперь впился в меня с изнанки, готовый развернуться в целое сморщенное глубоководное чудовище. Руки похолодели.
Мать носилась по дому, потому что в скорой сказали, что приедут через пять минут. Она быстро натягивала серый колючий свитер, копалась в папках с документами в поисках полиса и бесконечно повторяла:
– Только не дёргайся, только не дёргайся, только не дёргайся, только не дёргайся…
Я скорбно сидела на табуретке в прихожей и гуглила, что делать, если внутри тебя застрял острый кусок металла. Писать напрямую, что это гвоздь, было почему-то стыдно. Пользователь с ником Zapah_Napalma с котом на аватарке советовал вызвать врача и ждать. Sexykate_42 написала, что, если предмет небольшой, можно ничего не делать. Татьяна Васильева отправила молитву. С аватарки на меня смотрело отрешённое лицо пиксельного Иисуса.
В скорой меня посадили на скамейку. Почти не помню, как там всё было внутри: какие-то приборы по стенам, пустая кушетка посередине. Как будто пациента нет, а я оказалась тут случайно. Очень знакомое ощущение, но странно испытывать его именно сейчас, когда на пару минут вселенная сместила свою ось и крутится вокруг тебя.
Взвыла сирена, и мы полетели в ближайшую больницу.
Врач, полная, в синем халате, с крупными серьгами в ушах, спросила, как всё случилось.
Я молчала. Я знала, что, если ответить, гвоздь обязательно провалится дальше, и это окажется смертельно. Подняла жалобный взгляд на маму, но напоролась на такой же молчаливый вопрос. Её зрачки дрожали от волнения, и я испугалась, что они сейчас лопнут.
– Ну, не бойся, скажи, как ты его проглотила? Тебе больно говорить?
Я кивнула, хотя это была неправда. Мать закрыла лицо руками.
Окна в скорой были занавешены светлыми шторками. Но я знала, что сейчас мимо проносятся грязновато-снежные улицы, полные людей. Прохожие отгорожены от мира дутыми пуховиками, так что даже если столкнутся, то отскочат друг от друга, никому не повредив. И все они идут себе спокойно, поскальзываются, ругаются, ждут тепла, заходят за батоном в магазин, и ни у кого из них внутри не сидит гвоздь. Слёзы незаметно скатились с уголков глаз.
Больше всего я боялась, что в больнице меня попробуют вылечить. Видимо, уже тогда понимала, что это невозможно. Просто все будут мучиться: я буду напяливать тяжёлый фартук для рентгена, рентгенолог будет вздыхать и считать часы до обеда, мама будет заполнять бесконечные бланки, синие бахилы будут лететь в мусорку, в ручках на стойке регистрации закончатся лиловые чернила.
Меня выпишут, наденут пуховик и пнут на улицу, в серую зиму, где мир похож на спортивный зал с больнично-белыми стенами. Кажется, что он большой: пока добежишь от одного конца до другого, успеешь запыхаться. Но вот вырастешь и понимаешь, что мир всё-таки маленький. Иногда даже тесный.
Машина скорой остановилась, мы вышли, поднялись по скользким ступеням крыльца. Я принялась натягивать бахилы у входа. Прямо на домашние тапочки, потому что в спешке забыла переобуться. Зачем стала надевать бахилы – не знаю. Когда все вокруг суетятся, сложно сидеть и ничего не делать.
Неловко пошаркала по коридорам за мамой, постоянно спотыкалась. Она без остановки тараторила, что нужно быть осторожной, идти медленно, без резких движений.
Помню больничный потолок, состоящий из одинаковых квадратов. Мы сидели в коридоре, и я считала, сколько баскетбольных полей получится, если сложить вместе все больничные потолки. Получилось пять с запасом.
Я до сих пор чувствую холод огромного спортивного зала. Мячи бьются о пол, как будто тысяча древних барабанов сопровождает жертвоприношение. В жертву приносят слабых, сильные на стороне жестокости. Я знаю: чтобы правильно вести мяч, нужно представить, что топишь голову человека, быстро, чтобы он не успел крикнуть.
Во рту металлический привкус. Опять летела по эскалатору в метро, протискивалась сквозь дутые пуховики и всё равно опоздала. Тренер дал штрафной круг на разминке. Бежать уже нет сил, но это никого не волнует. Кроссовки с присвистом ударяются о блестящее покрытие. Лёгкие от холодного воздуха медленно разворачиваются, как скомканные целлофановые пакеты, наполняются кислородом. Наблюдаю, как под ногами меняется разметка и проплывает синий паркет. Если представить, что бежишь не ты, а это плывёт над полом твоя тень, становится легче. Большая глубоководная рыба нарезает круги по тихоокеанскому бассейну.
Свисток – пронзительный звук ввинчивается в голову.
Мяч в воздухе.
– Кирпич! Косишь влево! – голос тренера умеет отвешивать вербальные подзатыльники.
Мяч бьётся о кольцо и отлетает в другой конец зала. За спиной смешок. Я знаю, чей он. Мне хочется развернуться и затолкать его обратно в глотку, но вместо этого бегу на другой конец поля, ловить свой мяч.
Тренер кричит, чтобы мы разбились на пары. Я высматриваю ту сероглазую девочку из параллели, но не нахожу. Оказываюсь в паре с кем-то другим.
Свисток.
– Начали! Пас принимаем нормально! Двумя руками! Кисть свободная!
Семён Анатольевич всё время приходил в белой тенниске, расстёгнутой на три пуговицы, так что видно, как рядом с красным свистком болтается серебряный крест на цепочке. У него были короткая-короткая стрижка и татуировка на плече, которую он отказывался показать. Видно было только, как из-под рукава торчит огромный рыбий хвост. Я решила, что обязательно стану такой же крутой, когда вырасту.
Он рассказывал нам, как ездил в Китай с нашей сборной, как они бились с Team Melli и выиграли со счетом 71:49, и как трибуны были похожи на штормовые волны, и как колотилось сердце перед решающим броском. Тишина. Мяч бьётся об пол. Победа.
Врач принёс рентгеновский снимок – синий, как будто фотографируют толщу воды. Где-то между рёбрами торчал гвоздь. Я очень удивилась, что внутри у меня совсем пусто: одни кости и чернота.
Рентгенолог долго что-то объяснял маме. Она кивала и нервно теребила мою руку.
– … в общем, надо делать эндоскопию, – сухо подытожил врач, – ждите, сейчас к вам подойдут.
Мама тихонько обняла меня за плечо. Тогда мне казалось, что мы просидели так несколько тысяч лет. Так что от нас обеих остались только кости и пустота.
Операцию совсем не помню, как и следующий остаток дня в больнице. Видимо, наркоз решил прихватить с собой чуть больше положенного. Тогда я была уверена, что «тиопентал натрия» – это такое древнее животное. Его сажают рядом с больным, и оно в два укуса съедает его память. Зубы у этого животного обязательно похожи на шурупы. Оно подозрительно напоминало акулу. Зато очень ясно запечатлелся момент, когда я шлёпала по слякоти в домашних тапочках до метро. В глазах у мамы поочерёдно вспыхивали то радость, то гнев. Она яростно сжимала мою руку, то и дело повторяя, что дома мне надерут уши, просто обязательно надерут. И что всё-таки в утешение, может, купят туфли или что я там хочу. Но сначала надерут уши, потому что нельзя так людей пугать. Нельзя так играть на нервах.
– Да зачем ты вообще взялась гвозди забивать, а?!
Молчу.
Потому что я хотела доказать себе, что я тоже что-то умею, что не нужно ждать прихода отца в выходные и вообще не обязательно кого-то просить. Потому что вчера, когда я случайно расколошматила тарелку, ты сказала, что я никчёмная. Потому что… да мало ли почему! У всех есть право забивать гвозди.
И вот я решила забить.
На гвозде должна была повиснуть рамочка, а в рамочке – футболка игрока НБА – Денниса Родмана. Я бы смотрела на неё, хватала бы мяч и шла на площадку под домом – тренировать данк[1]. Потому что нужно отомстить Сашке, который смеялся надо мной на физкультуре. Хотя это я лучше играю в баскетбол. И со мной дружит девочка из параллели.
Я выше его, он завидует. Я могу допрыгнуть до кольца. С разбегу, правда, но могу. А он мелкий. Плюётся бумажками на уроке через ручку. Знаете, так мерзенько слюнявит обрывок листа в клетку и отправляет через полое тельце сгрызенной ручки в мой затылок.
Я его ненавижу. А ещё больше ненавижу себя, потому что боюсь с ним подраться. Каждый раз, занося молоток, я представляла, что вбиваю гвоздь в его тупую башку.
Сашка поставил мне подножку на матче. Всем было плевать, никто не видел или не хотел видеть.
И что в итоге? На соревнованиях я на скамейке запасных. Сижу рассматриваю шнурки. Думаю, как же они всё время умудряются развязываться. Тру носком кроссовка белые линии покрытия. Рассматриваю неровности на полу.
А ведь могла бы сейчас играть с другими. Поднимаю глаза, вижу, как ребята в белых и красных майках кричат и носятся по полю.
Только спустя пять лет во время выпуска из школы в курилке я узнаю сразу две тайны: тренер наш никогда по-настоящему не был в сборной, только числился, а на матчи его не брали. А Сашке я нравилась. Мне сделалось противно.
Иногда мне кажется, что гвоздь никуда не исчез. Просто я привыкла молчать в ответ и разучилась плакать.
[1] В баскетболе – бросок сверху. Вид забивания, при котором игрок выпрыгивает вверх и бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз одной или двумя руками (Ред.).
