Олег Севрюков
Родился в Липецке. Член Союза писателей России, Академии российской литературы. Лауреат литературных премий «Золотое перо Московии», имени Ярослава Смелякова, Роберта Рождественского, журнала «Петровский мост». Автор поэтических книг «В бездонной глубине кристалла», «Опорная сила добра», «Пронзающий свет», «Между Небом и Землёй»; книг рассказов и эссе «День за днём», «Зелёный лёд», «Созерцание». Живёт и работает в Москве.
…потому что в темноте гораздо удобнее проклинать свою тёмную жизнь
или бессильно мириться с её роковыми, убивающими благами…
А.И. Левитов, «Крым»
– Эх, Сашка, Сашка… – Левитов тяжело вздохнул и, оторвав взгляд от нечистого, невесть чем заставленного стола, посмотрел в окошко. Оно было вровень с землёй, и чей-то огромный рыжий сапог, мелькнув, с силой разбрызгал небольшую лужицу прямо перед ним. От этого удара взлетела фонтаном коричневая жижа, пала пеленой на стекло и медленно стала опадать, разбиваясь на отдельные кривые струйки, пространство между которыми оставалось мутно. Струйки также медленно сползали вниз, вбок, меняли направление; иногда останавливались, порой быстро проскальзывали и исчезали. Но странно – каждая грязная капля оставляла на серой дряни стекла ясный, прозрачный след…
– Эх, Сашка, Сашка… – повторил Левитов. – Не так ли жизнь твоя, далёкая от чистоты и света внешнего, расчистит внутренней своей сутью дорожку для кого-нибудь в этом мирском хламе?
От этой мысли Левитову стало как будто легче, теплее, что ли, внутри, хотя в ночлежке тепла было ровно столько, сколько и на осенней московской улице. Перестало стучать в висках, озноб похмельный куда-то пропал, захотелось чаю.
Напившись, Левитов поплотнее завернулся в пальто. Поудобнее устроился на продавленном стуле. Снова сначала закружились, а потом построились и потянулись по своим неведомым человеку законам мысли. Неторопливые – как те длинные, бесконечные дороги, по которым он шёл когда-то. К ближнему ли, дальнему ли – но свету. Да, тьма обнимала жизнь его, колыхалась туманно, всасывала внутрь, перетирала. И выплёвывала уже другого.
– А кто знает, другого ли, – вдруг подумалось ему. – Может быть, это белые всполохи сухих степных молний выхватывали меня на миг из этой тьмы-тьмущей; озаряли всё вокруг такой ясью, что виделась жизнь не только позади прошедшая, но и впереди идущая? И ведь удалось кое-что! Прозрел, прозрел другими незнаемое, уложил в свои очерки! Да так, что хватали они за душу не только меня самого, но и других людей, поболе и повыше. И чином, и рангом, и талантом. Шли заметы сердца моего охотно в журналы толстые и тонкие, всякие к ним «Приложения…» Платили, правда… – Левитов поморщился, ещё плотнее запахнул пальто. – Недавно в редакции какого-то «Вестника…» сунули ему небрежно три рубля. На лестнице. Пообещали ещё взять очерк да заплатить как следует. Через неделю.
Через неделю Левитов до редакции не дошёл. На эти три рубля он «пожил хорошо»!.. Ладно ещё, что в игру с приятелями, невесть откуда взявшимися, не ввязался. А то бы совсем унесло незнамо куда. Потому-то и пальто уцелело! А когда через недели полторы вошёл в знакомый подъезд – ни редакции тебе, ни журнала. Так, одна табличка кособокая висит на гвоздике, покачивается, когда дверь подъезда откроет кто. И куда подевались – никто не ведает. Ну да Бог с ними! Не они первые, не они последние…
– Не горюй, Сашка! – говорит сам себе Левитов, – вот оклемаюсь маленько, да и пойду. Домой. По дороге своей степной, хоженой. Но не сейчас… осень, зима – холодно, сыро. Грязь невпролаз… А по весне – хорошо! Как подсохнет чуток, так и двинусь.
А как это время перекуковать – не ведаю. Можно, конечно, сложить всё написанное и сделать книжку новую. Ну, добавить кое-что. Переписать некоторое. Да кто издать возьмётся? Расписывать горе людское сейчас модно – сколько их, плачущих да рыдающих вокруг! И все норовят припечатать подлость человеческую. Да так, чтоб и денежку срезать, и в неблагонадёжные не попасть.
«Суета сует и всяческая суета…»
Мысли Левитова будто уткнулись во что-то. Затрепыхались, как рыба на перекате, когда поднимается она вверх по реке. Стараясь как можно быстрее перескочить каменный гребень, через который переваливает с шумом и пеной водяной вал. Чтобы там, за перекатом, найти тихое местечко и, выпростав икру, обессилеть, и уже не бороться, не ведая, что своя жизнь уже отдана потомству…
– Потомству! – криво усмехнулся Левитов. – А что я оставлю этому так называемому потомству? Мою жизнь в ссылке, о которой и вспоминать тошно, не то что рассказывать? Лопнула тогда какая-то внутренняя струна, дававшая чистый и верный звук настрою души моей!.. Правда, стянул я кое-как её концы, зазвучала она вновь! Ведь иначе не смог бы я сделать даже и того малого, что успел сделать. Но шли от этой струны звуки всё больше горестные, до злобы иногда. А так хотелось чистого, ангельского звучания; чтобы заплакали – нет, не люди, природа чтоб зарыдала, залилась слезами, но не скорби, а умиления и благости!.. И ведь прорывались порой эти самые светлые, нежные, еле слышимые, но оттого и ощутительно ясные звуки, сквозь лязг и чавканье тяжело ворочающейся тупой и жадной жизни. Погрязшей в бессмысленности и безнадёжье. Вытряхивающей из душ человеческих последние капли добра и света!..
Левитов задрожал в ознобе, оскалился зло и с ненавистью обвёл взглядом приют свой ночлежный. Не раз, не раз он уже живописал эти углы смрадные и мерзкие. И что добавить-то? Нечего. Да и не нужно. Где вот увидать бы свет неземной, надежды лучик, самый крохотный хотя бы, ухватиться за него и пойти, пойти туда, откуда светит он немеркнуще?..
Голова болела и кружилась. Левитов встал со стула, покачиваясь, подошёл к окошку. Прижался лбом к холодному стеклу.
За окном вставало что-то мутное, серое. Хмурое…
Утро…
Послесловие. В Большой энциклопедии (12-й том «Ландау – Меламед». С.-Петербург, Книгоиздательское товарищество «Просвещение», 1903 год, стр. 60) за словами: «Левитов Александр Иванов., род. 1835, ум. 1877…» следует «…выдающийся беллетрист-народник, род. в семье бедного сельского дьячка…» и т.д. Сведения о жизни и творчестве писателя изложены на четырёх(!) страницах. Однако не это главное – хочется обратить внимание читателя на определение: «выдающийся», ибо далеко не каждому писателю достаётся такое! А кто, скажите мне, хотя бы – как минимум – знает это имя, не говоря уже о произведениях? Боюсь, что таковых будет ничтожно мало. Сравним времена нынешние и минувшие: качественно относимые сегодня к писателям-народникам в указанной выше энциклопедии количественно характеризуются так: Засодимский – 1 стр., Златовратский – 3 стр., Нефёдов – 2 стр. и все, заметьте, без эпитета «выдающийся». Кроме, пожалуй, Успенского, которому отведено столько же места, как и Левитову, с тем же определением «выдающийся» и который сегодня у многих на слуху. И, думается мне, лишь потому, что родился позже (1843 г.) сыном секретаря казённой палаты; на момент составления энциклопедии был ещё жив, а после 17‑го года канонизирован как практически единственный выразитель тяжкой доли народной. Ну и что – спросите вы? А ничего. Читать надо, и не интернет-ресурсы, а книжки. В том числе и Александра Левитова. И не стесняться своего незнания. А наоборот – признаваться в нём и преодолевать оное. Читать и ещё раз читать!
