Ефим Гаммер
Наблюдая год за годом за тем, как ящерица отращивает свой хвост, доктор биологии Иерусалимского университета Яков Борисович Вельский любил приговаривать:
– А вот нам, евреям, слабо. Сколько поколений подряд у нас это самое отрезают, а нарастить новый кончик не получается.
– Не ящерицы, – хихикнула лаборантка Олечка.
– Малышка, не срами родную науку биологию. Мы крокодилы.
– Гены?
– Генные, крошка! Так точнее будет, – учёный муж усмехнулся, сознавая, что Израиль помимо других свобод даёт новым репатриантам законное право титульной нации: подтрунивать над своим еврейством, не боясь конкуренции со стороны природных антисемитов. – У нас в генах крокодильность: пасть большая да зубастая, мозгов много. Под водой не дышим, но живём. Над водой дышим, но не высовываемся. Только пуговка носа торчит, как приманка для глупых тварей, годных на обед. И что делает? Правильно, привлекает! – Яков Борисович отстранился от стекла, за которым ящерица отращивала хвост, и внезапно спросил у девушки: – А ты знаешь, крошка, как выглядит закон обманного времени?
Олечка тут же вытащила из накладного кармана белого халатика маленькое зеркальце, тырк взглядом разок, тырк – другой. Думала, что-то с лицом, но обошлось – ничего.
Убедившись, что розыгрыша нет в наличии, вопросительно посмотрела на седовласого наставника.
– Мы про обманное время не проходили.
– Вот и лягушки не проходили, пока не оказались в пасти змеи.
– Как это?
– А так, Олечка, что, допустим, гремучая змея свернулась на травке сдобным бубликом и держит над собой соблазнительно подрагивающий хвост-погремушку. А он, хвост-погремушка, представляется в полумгле лягушке лакомым кусочком чего-то вкусненького, чем и закусить писклявых комариков в самый раз. От столь приятных мыслей в голове нашей лупоглазой красавицы колобродит в ажиотаже победительное время. Тут она и кидается в прыжок к сытной и здоровой пище. Однако – фигушки! В одно разящее мгновение победительное время оборачивается… Каким? Правильно, обманным! И по пути к лакомому кусочку мяса внезапно вырисовывается неаппетитная змеиная морда с оскаленными зубами. Щёлк – и поминай как звали.
– А как звали? – машинально поинтересовалась Олечка. Ещё минуту назад её никак не волновала судьба вовсе незнакомой лягушки, родичам которой скармливали ящерицу, ту самую, что на её глазах регулярно отращивала хвост, аккуратно отрубаемый Яковом Борисовичем.
– Лягушку, допустим, звали Кваква. Но ведь нельзя сбрасывать со счетов, малышка, что она, допустим, могла быть Царевной-лягушкой и, следовательно, сказочной невестой для Иванушки-дурачка.
– Что же теперь будет с Иванушкой-дурачком? – загоревала Олечка, услышав заветное слово «невеста».
– Женится на другой.
– На ком?
– Олечка! А ты согласилась бы выйти за него?
– Я? – растерялась девушка. – А… а где Иванушка-дурачок? У вас, Яков Борисович, есть адрес?
– Там, где и был прежде, Олечка! В сказке.
– Чего же разыгрываете?
– Я не разыгрываю, Олечка! Выходи за меня.
– А Иванушка-дурачок?
– Что Иванушка-дурачок?
– Он же…
– Стал царевичем? Это?
– Не то, доктор.
– А что?
– Закон обманного времени. Вот что!
Не понял.
Олечка снова вынула карманное зеркальце.
– А вы взгляните. И увидите ваш закон в действии.
Яков Борисович взглянул на себя, взглянул на Олечку и повернулся к стеклу, за которым ящерица, невзирая на собственный возраст, год за годом отращивала отрубленный во имя науки хвост.
