...И летел, куда хотел

* * *

Накануне ввысь летело

человека существо,

постигая между делом

с человечеством родство.

Никого не удивило,

что прохожий полетел –

каждый сам себе хозяин,

каждый шёл, куда хотел.

А прохожий, пролетая

над осеннею Москвой,

думал: я ещё не умер,

но уже и не живой.

Вспоминал, как мало сделал,

жить совсем ещё не начал,

если был бы поумнее –

всю судьбу переиначил,

только надо ли иначе –

если с чистого листа

как её не перепишешь,

снова будет непроста.

Никуда не торопился

и в пальто своём летел.

Вспоминал, грустил, смеялся.

И летел, куда хотел.

Лицей

Малые запруды, большие каскады, ручьи и протоки,

Камероновы галереи воспарили, розы надули щёки,

в растреллиевском гроте Аполлон изучает

забытые ноты.

День между тем растягивается в поэтические длинноты:

утром ходят по парку садовники с лейками,

царскосельские нежные нимфы прогуливаются,

а вечером в лицейских келейках

свечные огни затепляются

и воскуриваются.

Тёмная дощечка с надписью: «Александр Пушкин» –

простая, ещё не в граните.

Если надо вам в рифмах мыслить, писать, говорить –

в эту дверь и стучите.

Экзамен. Хлопоты поваров, наставников и гувернёров.

Большое чиновничье волнение и морока.

Лицеисты воспарили. Попечители надули щёки.

Развернулись забытые кем-то ноты.

День меж тем исподволь натягивается на житейские длинноты:

карьера, уставы, выходы в свет и на Сенатскую площадь.

Судьба стоит в стойле, как слепая белая лошадь.

Cвеча в узкой келье будет гореть – без срока.

Царское Село в январе

Зачем зимой нам в Царское Село?

Вольер его по-прежнему украшен,

как императорский сервиз,

но в парке – славный заповедник,

где дышится стихами и листвой,

а в зиму – снегом и стихами.

Вот, видишь, лист белеет под ногами,

и рукопись бумаги черновой

легко прочесть у нас над головами.

Свечной закат разжёгся облаками,

нам с неба машут рыжим париком.

Минувшее стоит развёрнутым холстом

с пейзажем – и в подрамнике простом.

Стволы деревьев – армия Гераклов,

их чёрные тела засыпал снег,

укутав до весны в плащи и тоги.

В дощатых домиках озябли недотроги –

у мраморных красавиц стынут ноги,

а плечи – холодней, чем взгляд у сторожей.

Давай бродить по Царскому Селу,

как будто мы живём здесь или жили,

как будто с лицеистами дружили,

или какая-то их дальняя родня

припомнила тебя или меня.

Попав в ларец дворца,

хочу взглянуть на Царское с торца.

И рада без обремененья янтарной комнаты

и блеска хрусталя пойти туда,

где в трещинах ступени,

поблекли краски, и пристрастен гений,

и спрашивает: ну, зачем пришла?..

Рахманинов. Лорелея

Известно, что один из автомобилей Сергея Рахманинова был зелёного цвета. Он владел авто «Loreley» – чтобы развеяться и вдохновиться, разъезжал на нём по Тамбовской губернии у любимой Ивановки. Трагическое разрушение усадьбы в начале грандиозного революционного слома стало одной из причин его вынужденной эмиграции. – Прим. автора.

На зелёной «Лорелее»

он несётся в колее.

Всё быстрее и быстрее

зажигаются во мгле,

осыпая «Лорелею»,

звёзды искр и светлячков.

Не заметив «Лорелеи»,

в красном логове волков

под присмотром пастухов

вдруг погибнут человеки.

Жаждут огненные реки,

выходя из берегов.

По разбитой колее,

на зелёной «Лорелее»

он летит навстречу веку.

С топорами дровосеки

вышли. Приговор суров:

топок много – мало дров!

Всё быстрее и быстрее

разгоняя «Лорелею»,

шепчет:

Боже, сохрани,

вопреки законам века,

в небесах

и на земли!..

* * *

Резким надрезом по глади стекла.

В тонкую плоскость стекла.

Камешком мелким – не всё ли равно?

Было стекло, да порвалось оно,

Ровное, как пустота.

Помню, чертили алмазным кольцом,

Женщины-дети светлели лицом,

Если клеймили стекло

Вензелем (плавный надрез по стеклу),

Вензель впечатывался в пустоту.

И украшал пустоту.

То ли печальный цветаевский взгляд,

Воспоминанье о том,

Как по стеклу вензелями летят

Буквы и имя. И строятся в ряд

Цепью – ведь будет расстрел.

То ли у Рейснер (усмешка у рта)

Имя «Лариса» (усмешка у рта)

Твердой жестокой рукой

Вывелось вензелем – как приговор

Всем, с кем разорван судьбы договор,

Дамой в духах «Убиган».

И закрутилось змеёй по стеклу.

И утвердило его пустоту

Вещью системы «наган».

У Марины Цветаевой – стихотворение с посвящением «С.Э.»: «Писала я на аспидной доске… коньками по льду, и кольцом на стёклах», 1920 года.

У Ларисы Рейснер, по воспоминаниям, было любопытство и тяготение к царским вещам. Когда она была «в служебной командировке» на бывшей романовской яхте «Межень», то узнала, что на одном из оконных стёкол в кают-компании осталось: «Александра». Лариса это зачеркнула и нацарапала алмазным кольцом своё имя. Она любила духи «Houbigant – La Rose France». – Прим. автора.

* * *

О том вечере, где «Антологию современной русской поэзии» мне передал профессор Чжэн Тиу, который перевёл для неё мои стихотворения. 2018 год.

Московский вечер: «Осень, господин Чжэн Тиу!..»

Здесь иероглифы лежат так тихо и беззвучно

на четвероугольниках бумаги,

осмысленно, но всё же хаотично –

чаинками, рассыпанными невзначай

за дружеской беседой возле чашки,

но, впрочем, это говорили

про вид и красоту арабской вязи.

Верней и проще было бы сказать,

что здесь синица прыгала, бежала

по чистому, как снег, листу бумаги.

Сначала пробежала до конца,

где оглавление и маленькая точка.

Потом вернулась и опять бежала –

зачем, куда? Чтоб лапки

поразмять.

И отпечатки чёрных лап синицы,

и чайную закономерность вязи,

и бисер букв другого языка –

мне не понять, как именно сложились

в такие сочетания штрихов

мои слова, написанные в парке,

когда дул ветер, было очень сыро

и пусто в небе – если б не Луна.

Одно я понимаю, как всегда:

своим стихам я больше не могу

приказывать, и мне повиноваться

они не будут. А я помню их

и знаю – но не на китайском…

Соловей

Себе цену назначил и всё оплатил

своим щёлканьем, цоканьем, свистом,

трелью, дудочкой, цвиг, тра-ля-ля, тру-лю-лю,

соловьём он назначен и должен служить,

даже если не хочет,

артистом менестрелить –

«май дарлинг, ай лав ю фью фью»,

как по нотам – то жарким, то льдистым

соловьиное тело – дрожащий глоток

чистой влаги из летнего сада,

погремушки лесной рокоток-голосок,

дробь и посвист,

финифть и рулада

горло плещет ручьём,

высвист, прочерк, щелчок,

и (зажмурившись) – снова рулада,

погремушки, дробинки –

бьёт по сердцу ток,

оглушил сам себя серенадой

нанизал, словно бусы из крупной росы,

свои посвисты в ряд – и развесил

на высоких ветвях и в шершавых кустах,

и всю ночь был то мрачен, то весел.

Сыну

Он родился в начале зимы,

когда день слишком короток, утро

так похоже на вечер, мелькает

лишь просветом в холодных дверях,

а декабрь снегопадом

отмечен,

скупо белым и чёрным

расцвечен,

как озябший в дороге монах.

А родился бы летом мой мальчик –

был бы лёгонький, как одуванчик,

чиж на ветке в прибрежных кустах,

гибкий, тонкий, как ивовый прутик,

беззаботный,

как солнечный лютик,

но и в зимних рождён временах –

он таким же точь-в-точь остаётся,

как задуман

и так же неймётся

ему в детских своих стременах.