«И повторится всё, как встарь»

Что же такое поэтическое направление? В сущности – это не что иное, как отношение поэта к миру, выраженное стилистически. И три ключевых направления в русской поэзии начала прошлого века – символизм, акмеизм и футуризм – существуют и сегодня. Конечно, несколько видоизменённые. Интонационно, лексически и образно обновлённые. Но, несомненно, узнаваемые.

Почему же вот уже целый век они актуальны? Да потому, что фундаментальны, потому что определяются не только суммой художественных приёмов, но и тесно спаяны с тем или иным психотипом поэта, с его способом освоения философско-эстетического пространства жизни.

Присутствуют на сегодняшней поэтической арене и акмеисты, и символисты, и футуристы. Может быть, они сами таковыми себя и не считают. Да это и не важно. Важно то, что и по сей день есть поэты, ратующие за наглядную предметность образов, земную основу переживаний и точность слова. Есть и те, которые ценят слово как символ, выражающий суть некоего явления, им важнее не зримые детали, а смысловые обертоны; все их думы о небесном, а земное – только лишь платформа, где надо немного постоять – дождаться поезда, идущего в иные, запредельные края. Есть и футуристы – авангардисты, бунтари, ищущие «самовитое слово» и втайне, наверное, всё ещё надеющиеся сбросить с парохода современности Пушкина, Достоевского и Толстого. А их всё так же проходят в школе…

Правда, яркие бунтари начала века постепенно выродились в филологических акробатов и лингвистических фокусников, к тому же по большей части невероятных зануд.

Однако речь в данном обзоре пойдёт не о них, а о «потомках» символистов и акмеистов. О трёх поэтах из разных городов России. Надя Делаланд родилась в Ростове-на-Дону, Станислав Ливинский – в Ставрополе, Артём Морс – в Иркутске. Делаланд можно смело причислить к символистам, Ливинского – к акмеистам, а вот Морса – пожалуй, и к тем и к другим.

Все три книги изданы в издательстве «Воймега», в своём роде единственном, выпускающем в свет книги поэтов, и притом достойных, хотя это, увы, не имеет никакой коммерческой ценности, но зато, несомненно, имеет ценность духовную, а значит – вечную.

ПОЛЕ ЦВЕТОВ В ИЮНЕ

Надя Делаланд. Сон на краю. – М.: Воймега, 2014. – 48 с. – 1000 экз.

Не дари ты мне – ни живых, ни мёртвых,

ни в тюремных горшках, распустивших нюни,

ни в торжественных похоронных свёртках,

подари мне поле цветов в июне.

А слабо – всё поле? Чтоб днём и ночью

стрекотало, пело, жужжало рядом,

семантическое, ага, в цветочек,

в мотылёк, в кузнечик, в листок дырявый.

Я бы этим полем твоим владела,

любовалась, глаз бы с него не сводила,

и вдыхала запах бы, и балдела,

и бродила, и хоровод водила.

Если угодно, это символизм человечный, внятный, в центре которого не умозрительные конструкции, а реальный лирический герой, вызывающий интерес и сочувствие. Не помню, чтобы лирический герой Валерия Брюсова или Андрея Белого пробуждал к себе подобные чувства. От стихов мэтров всегда веяло неземной прохладой… От стихов же Нади Делаланд идёт горячий ток, и нет никакой необходимости сверяться с внутренним вопросом: верю или не верю? Потому что однозначно – да, верю.

За это время я успела

родить детей,

привыкнуть к своему лицу,

понять, что душераздирающая жалость –

единственная верная любовь…

И вот этому верю тоже:

перестану узнавать

кто зашёл в мою палату

лица станут как заплаты

и когда влетит пернатый

ангел с клювом виноватым

ляжет рядом на кровать

грустный маленький горбатый

я возьму его с кровати

колыбельно напевая

чтобы ртом своим кровавым

навсегда поцеловать…

Вот каким, оказывается, может быть символизм – даже в наше жёсткое время – сердечным.

ПЕРЕМОТАЙ НА САМОЕ НАЧАЛО

Станислав Ливинский. А где здесь наши? – М.: Воймега, 2013. – 48 с. – 400 экз.

Всё – череда сплошных утрат.

Вишнёвый луг и бежин сад.

Шагами меришь клетку.

А время, словно старший брат,

смеётся, ставит детский мат

и не даёт конфетку.

Всё здесь к месту, всё убедительно, даже разговорное слово «меришь» прочитывается без спотыкания.

Почти все стихи Ливинского – это овеществлённая ностальгия по юности, по всему молодому, счастливому, навсегда утраченному. Горьким обаянием тоски веет от этой книги.

И женщина, которую девчонкой

ты дёргал за косички в первом классе,

тебя не узнаёт. И плач ребёнка

ещё бессмыслен, но уже прекрасен.

Перемотай на самое начало.

Запоминай обратно эти лица,

где сердце неразборчиво стучало

и в книге жизни вырваны страницы.

Она пройдёт, как будто не заметит.

Не дёргайся! Ну что бы ты сказал ей?

Что помнишь. Что у вас могли быть дети

красивые с зелёными глазами.

Лирический герой Станислава Ливинского – нежный хулиган, искренний, одновременно безутешный и задорный. И вот эта амплитуда – безутешности-задорности раскачивает каждое стихотворение на эмоциональных качелях. Точен их интонационный размах, крепко смысловое натяжение опоры, мощен ритмический поток ветра в лицо. Для Ливинского-поэта нет неважных деталей, все они создают необходимую атмосферу.

Например, вот такого неожиданного и тёплого портрета родителей:

…И будто бы мама с девичьей косой,

а с нею отец, молодой и колючий,

пьёт чай у окошка в трусах и босой

из кружки любимой с отбитою ручкой…

ЮНЫЕ СУМЕРКИ

Артём Морс. Другими словами. – М.: Воймега, 2014. – 40 с. – 400 экз.

Мне восемь лет – я, кажется, пою,

и старый снимок это отражает.

В дурацком детском галстуке стою

на дне рожденья друга – он не знает

и я не знаю, как мы будем жить,

чего искать, с кем расставаться,

о чём мечтать, кого любить,

в какой толпе теряться.

<…>

А мы поём, мне восемь лет, и всё,

всё хорошо, на улице темнеет,

зима, гирлянда светится огнём,

и мы поём, кто как умеет.

(«Фотография»)

От житейских подробностей рукой подать до метафизики и вопросов жизни и смерти. Акмеистическая поэтика естественно и ненатужно перерастает в символическую. Сменилась интонация, а у Морса она не застывшая, а всегда разная, – сменился угол зрения, а значит, и стиль.

На тонком лезвии рассвета,

в метафизическом Крыму,

когда-нибудь я встречу лето

и не умру.

Эмоциональность Артёма Морса не броская, а скорее сдержанно-глубокая. Есть почти во всех стихах книги какая-то солнечная грусть. Но это не пышное полдневное солнце, а скорее закатное, но ещё не состарившееся. Это состояние, которое можно было бы назвать юными сумерками. Гармонично сочетаются и лексические ряды: от разговорного до высокоштильного. И вообще вся разношёрстность и некоторая угловатость поэтики Морса создают странный уют, как если бы на развалинах дома поставить удобное кресло и сидеть как ни в чём не бывало, любуясь на облака. Черпая гармонию не из внешнего, а из внутреннего мира, тоже достаточно хрупкого.

О родине ни слова,

чего болтать о ней,

она придёт, и снова

скрипит входная дверь…