И всё-то вытерпит бумага

Вероника ДОЛИНА. Нормандская тетрадь. – М.: Время, 2013. – 144 с.: ил. – (Серия «Поэтическая библиотека»). – 2000 экз.

Ольга СЕДАКОВА. Стелы и надписи. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014. – 44 с. –1000 экз.

Поэтессы эти – Вероника Долина и Ольга Седакова – совсем непохожи. Речь в данном обзоре скорее пойдёт об умножении сущностей без необходимости, о появлении книг-клещей, бессмысленных, но цепких, вольготно паразитирующих на доверчивом читательском сознании, простодушных и антипатриотических настроениях, хитроумных. И всё это тиражируется и рекламируется… Право, грустно.

Малаховка на берегу Атлантического океана

Совсем недавно видел по TV выступление бардессы-поэтессы Вероники Долиной. Она рассказала, что издаёт в год по книге; хотела бы по небольшой, тоненькой, но издательства просят по большой. Я знаю немало хороших поэтов, но никому из них так, насколько помнится, не говорили. Даже Евтушенко жаловался когда-то, что всегда ему свои сборники приходилось пробивать, а издатели к нему с инициативными предложениями не приходили. Так что удивился я словам Вероники Аркадьевны, тем более (будем откровенны) поэтессой из первого ряда её никак не назовёшь…

А вскоре (совсем, как рояль, точнее гитара в кустах) попалась мне новая книжка Вероники Долиной «Нормандская тетрадь» (она её и по телевизору показывала). Большой формат, десять с половиной листов, аж две тыщи тираж, иллюстрации на каждой (!) странице. Наверное, именно такие и просят у бардессы-поэтессы издатели, подумал я, вспомнив телепередачу, и заплатил 570 рублей.

Почему новая тетрадь Долиной нормандская? Сразу напрашивается ответ есенинской строкой: мол, издревле русский наш Парнас тянуло к незнакомым странам. И слава богу, скажу, это дало нам очень много на самых разных уровнях: написанные в Азербайджане «Персидские мотивы» Есенина, Флоренцию Блока, Марбург Пастернака, Францию и США Маяковского, Югославию Тихонова и многое-многое другое. Но здесь не то. Долина, как она поясняет в авторской аннотации к книге, год за годом проводит по нескольку месяцев в Нормандии. Для неё она уже совсем как Малаховка.

Как известно, история Нормандии богата культурными, литературными, религиозными, политическими, военными событиями, на этой земле много памятных мест, интересных зданий и т.д. Но в книге Долиной ничего этого нет. Ходит на рынок, покупает рыбу и жарит её (край рыбацкий), делает шопинг, купает детей. Вроде бы обычная курортная тётка. Но это лишь один слой. Долина не может отвязаться от Москвы. «Москва приглядывает за мной, – пишет она в аннотации, – где бы я ни была – сухо, небрежно, как старый школьный завуч, смотрит и смотрит. Я за угол сверну – а Москва уже там. Я суп приготовлю – а она посмеивается: ишь ты, чего сварила, сварганила… И смеётся надо мной, как ни отмахивайся».

Не Нормандия, а Москва показалась мне интересней всего в «Нормандской тетради». Точнее, отношение к нашей столице.

А новость получивши никакую

Из безразличной ко всему Москвы,

Я в магазин бреду и там ликую,

Хоть и не поднимая головы.

Москва моя. Немало в этом звуке

Конкретно для меня одной слилось.

Вот и сегодня всё нутро зашлось –

Опять она, праматерь всей науки.

Науки так переносить тычки,

Что только тычь – а нам одна истома.

Назавтра зеленеет гематома,

А что очки? Пора менять очки.

Потычь ещё. Жива? Так ведь жива!

Пощекочи железною набойкой.

Всё так же может складывать слова?

Но всё же стала хуже – с перестройкой?

Да чтоб тебе понуриться, как я.

Да чтоб тебе обидой подавиться.

Ты старая и злая попадья,

Попова дочь, никчёмная девица,

Ничтожная, а к денежкам мягка,

Да деньги на тебя не очень падки.

Пока моя чеканится строка,

Я обещаю – всё со мной в порядке…

Такой, падкой на денежки, ничтожной и никчёмной видится Москва из нормандской Малаховки. Насчёт тычков и разбитых очков – здесь, видимо, отражение старых стихов Долиной об опасности еврейских погромов в России (о том, что в отличие от нашей страны французы очень охотно выдавали евреев гестаповцам, бардесса-поэтесса, разумеется, не пишет). Вот какие стихотворения Долина «посвящяет» нашей столице. А какова интонация – смесь презрения и гадливости!

При мысли о том, что её ждёт в России, бардессу-поэтессу бросает в дрожь:

…Пойду вечерком в гастроном.

Ужасная дороговизна.

Лежит предо мной ветчина,

Тамбов или, может, Воронеж.

И стоит так страшно она,

Что можешь скакать – не догонишь

Иссохший, присохший паштет,

Как будто бы нежный и птичий…

Упомяну ещё лишь одно, право же, хулиганское стихотворение о ненавистной Москве.

…Такая вот ловкая тётка

Возьмёт и вколотит как раз

Звезду шестизначную (?) чётко

Промеж ошарашенных глаз.

Не хочешь, пожалуй что, по лбу?

Тогда пришивай на рукав.

И впредь не посматривай подло

На тех, кто силён и лукав.

Проклятая наша порода,

Прости нас, невидимый град,

Где нет ни зелёнки, ни йода.

Но был Александровский сад.

Ну никак не может слезть Вероника Долина с темы еврейских погромов, даже в своей любезной Малаховке на берегу Атлантического океана. Вот я и подумал: не в этой ли устойчивой неприязни к Москве, к России секрет успеха её у иных издателей – давай, мол, в год не по маленькой книжке, а давай по большой?

ЗДОРОВО, НО НЕПОНЯТНО-С!

Так, кажется, воскликнул крепостной слуга, прочитав стихи барина, в пьесе Грибоедова. Мне в голову пришли именно эти слова, когда я с трудом одолел семь коротких стихотворений Ольги Седаковой, составляющих сборник «Стелы и надписи». В нём поэтические тексты занимают семь страниц, столько же – рисунки, а учёный комментарий к ним – втрое больше.

Только не надо думать, что на рисунках изображены те артефакты, о которых пишет поэтесса. Об этом прямо предупреждает филолог Сергей Степанцов (автор учёных комментариев). Так, разбирая стихотворение «Женская фигура», он пишет: «Пожалуй, из известных мне памятников ближе других стоит к нему (к стихотворению) изящное изображение на стеле Поликсенеи из Национального археологического музея в Афинах (№ 733)…» Но честно оговаривается: «Могу признаться, что одной из претенденток на прототип стихотворения мне некоторое время казалась фигура «задумчивой женщины» из Мюнхенской глиптотеки (№ 482)…» Ну если уж сам господин учёный специалист не может с этим определиться, то нас, неспециалистов, никто не осудит.

Чтобы чуть яснее было, о чём речь, приведём само стихотворение:

Отвернувшись,

в широком большом покрывале

стоит она. Кажется, тополь рядом с ней.

Это кажется. Тополя нет.

Да она бы сама охотно в него превратилась

по примеру преданья –

лишь бы не слушать:

– Что ты там видишь?

– Что я вижу, безумные люди?

Я вижу открытое море. Легко догадаться.

Море – и всё. Или этого мало,

чтобы мне вечно скорбеть, а вам –

досаждать любопытством?

Повторяю, никакого изображения древнегреческой стелы с женской фигурой в книге нет, что вспоминал Сергей Степанцов из своих экскурсий по западноевропейским музеям, мы не знаем. Я, во всяком случае, не знаю. Я просто завидую Ольге Седаковой, которая может издать всё что угодно, не думая о том, кому это надо.

А почему? Да всё по той же причине. И в этом они, пожалуй, с Долиной похожи. Патологическая нелюбовь к своей Родине и при этом пламенная любовь к грантам – гарантам добротного существования (по крайней мере у Седаковой) – становятся, по сути, своего рода пропуском в «большую» литературу. Только вот в больших водах мелким рыбёшкам как-то некомфортно. Не то что съесть могут, хотя такая опасность существует, а просто снесёт их мощным течением справедливого времени, в котором всё наконец встанет на свои места и обнажит подлинную сущность.