Пушкинская формула «Бывают странные сближения» вполне подходит к биографии и творчеству Григория Калюжного, назвавшего себя в начале пути поэтом «аварийного сознания».
Для Г. Калюжного, обладающего историческим мышлением, гибель Российской империи в начале ХХ века является ключевой метафизической катастрофой в судьбе России. И жизнь его, и творчество, и общение с людьми наполнены почти искрящимся напряжением, страстью, каковыми когда-то обжигали своих современников, пожалуй, только В. Белинский, А. Григорьев, К. Леонтьев…
Понятно, почему главной мыслью, сжигающей страстью, определяющей характер поэта, его поведение, жажду познания мира, человека, природы живого и механистического, тайны святой Руси, материнского тепла Родины, стала максима Платона, которую он вынес из общения в доме философа Алексея Фёдоровича Лосева: «Незнание – это небытие». Мучительно пробиваясь из «небытия» к знанию, к бытию, Г. Калюжный был поражён неожиданным болезненным результатом, тем «бесконечным тупиком» (по Галковскому), в который упирается познающий человек, тупиком, о который разбиваются все надежды, все умопостроения, «ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1 Кор. 3:19).
Второе открытие оказалось наиболее болезненным с житейской и практической точки зрения, ибо «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Знаком этой печали и скорби отмечено фактически всё творчество Григория Калюжного, в сущности, трагического поэта, взыскующего правды и справедливости, – таковы его стихи, публицистика, исторические и культурологические размышления в его статьях.
Трагизм поэзии Калюжного ещё и в том, что он почти с детской наивностью святой простоты предельно автобиографичен и откровенен в своих стихах, в своём упорстве, в доверчивости, в обидах, в любви и непримиримости. Уже само вхождение в литературу в конце 70-х – начале 80-х годов прошлого века стало потрясением для него от встречи с незнакомой ранее действительностью: «Я к вам спешил, надеждой окрылённый, / Ища глубин поэзии живой. / И вот, прошедший грозы, раскалённый, / Стою в кругу желанном как чужой…»
И вот он уже извлекает первый горький урок из того, что Н. Ракитянский, профессор МГУ, в замечательной статье о поэте очень точно назовёт одной из важнейших «проблем неузнавания»:
Добро, собратья! В холоде разлада
Я сам не верю в то, что мы родня.
Поднять бы в небо вас, тряхнуть как надо,
Как в нём тряхнули некогда меня.
Так в его стихи врывается биография с её крутыми разворотами. С детства Григорий хотел быть военным лётчиком, стал гражданским штурманом. Летал на Ту-104. Однажды на встрече с молодыми литераторами писатель Фёдор Абрамов предложил ему сосчитать из кабины самолёта, «сколько сёл и деревень уже ушло в небытие и сколько их ещё осталось в России». Молодой штурман серьёзно воспринял слова писателя, которые вскоре кардинально изменили его судьбу. Сличая наличие реально существующих населённых пунктов с полётной картой 1947 года, он пришёл к ошеломляющему выводу: счёт потерь ежегодно идёт на тысячи…
С той поры Г. Калюжный не находит себе покоя, понимая, что надо бить во все колокола, предупреждая о надвигающейся демографической катастрофе из-за гибели крестьянской Атлантиды.
Так, в кабине самолёта, в зоне немедленной ответственности, на небесах, рождался самобытный, беспокойный современный поэт и мыслитель. В жаркое лето 1972 года во время полёта из Иркутска в Ленинград Калюжный впервые увидел, как горят леса. Горели они от Иркутска до Ленинграда, до Пскова, до Минска – очагами. Тогда и появились у него знаменитые строки: «Земля – корабль, что бури ждёт, / И только чувство экипажа / Её от гибели спасёт…»
Он всё чаще задумывается над тем, что есть человек, делая его центральной ответственной фигурой в природной и этической экосистеме не только земного, но и вселенского масштаба. Отсюда особая ответственность, налагаемая на творческую личность, поскольку «непременным условием настоящего творчества», требует Калюжный, является «включённость в действительность, сопряжённая с незамутнённым чувством духовной навигации».
В его стихах ещё вспыхивают порой небесные отблески лётного прошлого. Но главным смыслом его творчества остаётся антропоцентричность – корневая традиция русской философии. Пример тому – поэтический образец «Человек». Одного этого стихотворения хватило бы, чтобы остаться в истории русской литературы:
…Так в чём же тайна? Кто же я такой?
Себя пытал я, и меня пытали.
И кто-то бил железною рукой,
И чьи-то губы прах мой целовали.
Менялись поколения стократ,
И реками умы впадали в косность,
Но видел изумлённый Гиппократ –
Под кожею моей мерцает космос.
Во все века, на грани разрушенья,
Борясь с непониманием столиким,
Не над людьми ищу я возвышенья –
Я быть хочу себе равновеликим.
Таков он, настоящий поэт, максималист, Григорий Калюжный. Идеалист, спустившийся с небес, поверив, что может изменить этот мир к лучшему, причём изменить безотлагательно, здесь и сейчас.
Поздравляем Григория Петровича Калюжного с 75-летием! Здоровья, счастья, успехов во всём!
Красников Геннадий
