Идти путём солнца

Инна Кабыш, учитель словесности

Во времена моего босоногого детства учительница литературы говорила, что несостоятельность теории Раскольникова видна нево­оружённым глазом: он делит людей на «высших» и «низших», между тем как все люди равны.

Милая, добрая Марь-Иванна, мир твоему советскому праху!..

Когда я стала студенткой, профессор, читавший нам курс литературы второй половины девятнадцатого века, уже цитировал Джона Фаулза, утверждавшего, что Раскольников абсолютно прав в первой части своей теории, а именно в том, что люди не равны.

(Один маленький и кривоногий, а другой – высокий и стройный, одному медведь на ухо наступил, а другой играет и поёт, один – Вася Пупкин, а другой – Саша Пушкин).

И «ошибка» Раскольникова вовсе не в том, что он разделил людей на два разряда, а в том, что позволил «вторым» проливать кровь «первых»…

А потом я сама стала учителем и, когда в энный раз перечитывала роман Достоевского, поймала себя на мысли, что Раскольников прав во всём: и люди от природы, несомненно, не равны, и «великие» сплошь и рядом проливают кровь, не спрашивая ничьего позволения, и вряд ли потом «страдают», хотя одинокими, скорее всего, себя чувствуют.

Как-то не верится, что, к примеру, Ленин – подписал он приказ о расстреле царской семьи или нет, это не могло произойти без его ведома и уж, во всяком случае, одобрения, – очень убивался по поводу случившегося.

А ведь ситуация была самая что ни на есть «раскольниковская»: царя убить как «тварь дрожащую» (в мире большевиков кто был «всем», тот стал «ничем»), а царицу и детей – как свидетелей (беременная Лизавета).

А ведь Ленин, безусловно, был «великим» человеком!

Что уж говорить о Сталине!

Который, сгубив тысячи, тоже кое-что собой представлял.

Недаром Шолохов на вопрос: «Был ли культ личности?» ответил: «Культ был, но и личность была».

Так что же не так с теорией Раскольникова? Точнее, что в ней не так?

Лично мне кажется странным, что к числу «великих» Раскольников относит только политиков – «Ликургов, Солонов, Магометов и Наполеонов».

Спрашивается, почему в его «списке» нет, например, Леонардо, Моцарта или Пушкина?

(Ведь если Наполеон, на котором больше всего настаивает Раскольников, не был гением хоть для Толстого, то вряд ли найдётся кто-нибудь, не признающий гениальность троих последних).

В чём же тут дело?

Уж не в том ли, что студент юридического факультета Родион Романович Раскольников… лишён художественного таланта?

И если юрист вполне может стать политиком, то стать художником, композитором или поэтом он не может ни в коем случае.

(Как в рассказе В. Драгунского, где учитель пения говорит матери своего ученика: «Возможно, ваш мальчик будет Лобачевским, может быть, Менделеевым… но в одном могу заверить вас абсолютно твёрдо: славы Ивана Козловского он не добьётся. Никогда!»)

И главное в теории Раскольникова – это как раз то, что придумал он её для себя (как «для себя» и убил), сколько бы при этом он ни повторял, что «Наполеоном себя не считает».

Ещё как считает, вернее, очень хочет считать.

Ибо, как говорит герой другого романа Достоевского, «нет ничего обиднее, как сказать (молодому человеку – уточнение моё. – И. К.), что он без особенных талантов и человек обыкновенный (курсив мой. – И. К.)».

Так что главная беда Раскольникова в том, что он страшно хочет быть необыкновенным, не имея таланта.

Он потому и в разряд «великих» берёт только не-художников: ибо, повторяю, стать президентом, по американской мечте, может каждый, а Моцартом – только Моцарт.

То-то именно Моцарт у Пушкина говорит, что «гений и злодейство – две вещи несовместные».

Потому что для Моцарта гений – это тот, кто творит, то есть создаёт. А Наполеон, во всех войнах которого погибло три миллиона (!) человек, в его системе координат в лучшем случае «злой гений».

А Раскольников – добрый.

Он и детей из огня вынес, и товарищу чахоточному помог, и отца его похоронил.

И сестру он жалеет, и мать, и семью Мармеладовых, и девочку на Конногвардейском бульваре…

И теорию-то он придумал, чтобы «сломать, что надо».

А, собственно, что ему надо? Да, переделать несправедливо устроенный мир – только и всего!

«И страдание взять на себя…»

Тогда почему же, спрашивается, он сам причиняет столько страданий окружающим? – «Он был молод, отвлечён и, стало быть, жесток», – отвечает Достоевский.

Раскольников жесток не по натуре, а по молодости, которая, как известно, проходит.

…Но что в герое «Преступления и наказания» действительно восхищает, так это его страстное нежелание быть «обыкновенным». И вовсе не «Наполеоном» он хочет быть, а «сверхчеловеком», просто он ещё не знает этого слова, которое вот-вот произнесёт Ницше.

Он хочет одним прыжком перепрыгнуть из состояния «человека» в состояние «сверхчеловека»: ему нужен «весь капитал сразу».

Но в этом прыжке он, не достигнув другого берега, срывается в пропасть. Да, «сверхчеловеческого» он не достигает, но важен сам порыв, сам вектор.

В наши дни, когда молодые люди мечтают, как они пишут в своих сочинениях, только о «высокооплачиваемой работе» и «спокойной, обеспеченной жизни», отказываясь от высокого предназначения человека «мыслить и страдать», опыт Раскольникова особенно ценен.

Н. Бердяев утверждал, что у человека есть два – альтернативных – пути: гениальности и святости.

Не обладающий талантом Раскольников обречён на второй.

И несостоятельность его теории заключается в том, что он – по молодости – не видит этого «второго» пути.

А ведь «святость» по Бердяеву – это вовсе не монастырь и аскеза, а, как мне кажется, то, что имел в виду ещё один философ – Фёдоров: путь «через всех и со всеми другими».

«Станьте солнцем, – говорит Раскольникову Порфирий Петрович, – вас все и увидят…»

Солнце, как известно, светит.

«Свет» и «святость» – слова изначально одного корня.

…Уже на каторге, подталкиваемый и одновременно поддерживаемый Соней, Раскольников по-прежнему противится идти путём «солнца», ибо, как ему кажется, этот путь слишком долгий. Но автор, и мы вслед за ним, верит, что пройдут годы, и с помощью Сони, Дуни и Разумихина его герой убедится, что путь этот вовсе не бесконечен, потому что дорогу осилит идущий.