Серафима Гладченко
Родилась в 2004 году в Москве. Окончила Предуниверситарий МГЛУ, студентка факультета филологии и истории РГГУ. Увлекается литературным творчеством и журналистикой. В университетском журнале «8:45» пробовала себя в качестве редактора статей, автора прозы, администратора рубрики. Автор цикла «Люди», некоторые рассказы из которого были опубликованы в журнале вуза. Призёр конкурса студенческих литобъединений «Зачёт-1», во втором сезоне удостоена приза «За лучшую идею». Участница фестивалей «Молодой Пушкин» и «Посадский экспрессЪ».
Проложили рельсы в глубине леса. Прорубили стокилометровую полосу и периодично, каждые пятнадцать километров, построили станции: каменные платформы, распространявшиеся всего на полдлины поезда.
Асфальтированный подиум для ежечасных поездок на электричке. Слева – сосновый бор вперемежку с кустами разных сортов и видов, справа – дохлая тропинка, уходящая куда-то в глубь обиженного цивилизацией леса.
«Ну и ладно с ним. Вырастет ещё», – думал каждый проезжавший мимо путешественник.
Всякая такая платформа была снабжена ещё одной интересной прибауткой: у центральной лестницы обязательно стояла небольшая будка, в которую только и помещались охранник – он же по совместительству кассир – и билеты.
* * *
Между Зубово и Коровино ютилась полубесхозная остановка с безымянным названием. 125‑й километр – всё, чем удостоили бедную станцию. Так грубо и неуважительно относилось Подмосковье к маленьким поселениям.
И вот на 125‑м километре восседал в будке охранник. И продавал билеты.
Странный был тип. Со своим видением мира.
* * *
Видит: пожилая женщина, нагруженная всяким барахлом, выходит из электрички и спускается с платформы. Только ступает на тропинку, ведущую в лес, как из ниоткуда в чёрном, местами ободранном обмундировании – рукав куртки порезан, на штанах заплатка, – вылетает рыцарь и ловким движением руки выхватывает сумку у женщины, удаляясь в глубь леса. Женщина охает и ахает, плачет горячо от счастья.
«Вот это любовь! Вот это страсти! – с восхищением думает охранник. – Как в кино! Вот сценку разыграли, шалуны! Вот верно говорят: любви все возрасты покорны».
А женщина жила от пенсии до пенсии. А после этого случая сердце стало всё чаще побаливать. Пенсионерка, преступая все свои страхи и опасения, с трудом добралась до города и засела там в квартире. Не выходя хотя бы вдохнуть свежий воздух. Вообще.
* * *
Несколько раз за всю работу охранником Бог, как он сам выражался, делал ему благословение.
Это происходило ближе к вечеру, чаще – в августе, когда пасмурных дней становилось всё больше и гуще, как ос в летнем свежем компоте, а с каждым днём темнело чуть ли не с утра.
Кусок неба, окружённый непробудным лесом, застилался густыми пыльными тучами. Духота, предвещавшая ливень, постепенно проходила. И вот капля раз, капля два, и без всяких предупреждений и «три-два-один» стартовал грозовой дождевой потоп.
И тут – хлоп! Топ! Бум! Шум на весь 125‑й километр. Тучи грохотали, сдвигаясь влево-вправо, пытаясь найти удобное положение.
«Не вижу. Не время? – размышлял охранник. – Странно».
А потом вдруг острая, жгучая, как раскалённый нож, вонзалась в просторы соснового бора молния. И снова тучный грохот.
«Ух! Вот повезло. Благословил. Вот спасибо», – благодарил охранник Бога за световое озарение.
И всё грозовое фаер-шоу он восхищался, просветлялся, одухотворялся, разговаривая со Всевышним и чуть не моля о собственной такой молнии.
А где-то в это время бедный и так растоптанный железной дорогой лес горел ярым огнём, еле-еле потухая под зябким дождём.
* * *
– Куда пошёл! – рявкнул охранник на мальчишку, пытавшегося зайцем проскочить в вагон.
Он потянул его за ворот и затащил в будку. В хоромы свои. Золотые. С мягким бархатным пуфом, фуршетом, панорамным видом на бескрайний, чистый, славный лес.
Мальчик завял, чуть не задохнулся и побледнел.
– Страшно тебе?! – рассмеялся охранник, усадив его в богатое кресло.
Дряхлый, провонявший гнилью табурет хрустнул под мальчиком. Он вздрогнул.
– Не боись! И поаккуратнее с моей мебелью. Не для тебя здесь такая красота!
Мальчик смутился и сделал вопросительное выражение лица.
Охранник отругал за беспредел, вмазал штрафчик и отпустил. Уходя из «хором» смотрителя, хулиган так и не понял, чем воняло в будке и что охранник вообще несёт.
Смотритель же после ухода мальчика отряхнул бархатное кресло и достал чайный сервиз из буфета. Вернее, с гнилой полки.
* * *
Задребезжала крошечная электронная коробка. Совсем старый телефон. Сейчас с такими даже дети не играют. Только охранник наш бедный. Пришло сообщение. Смотрителю нечасто кто-то писал: у него ведь важное призвание – провожать и встречать путешественников на 125‑м километре.
Охранник тепло удивился и усами улыбнулся.
«Папа, сегодня не приеду. На этой неделе вообще вряд ли. Куча дел», – равнодушный смог сообщения повис в каморке.
Это не первое, не десятое, а миллионное сообщение от дочери, которое охранник получил за последние полтора года. Живя в заросшей диким виноградом хижине в паре километров от своей будки, он каждый день с нетерпением её ждал. Каждый вечер на пути к своему дому надеялся.
«Бедная девочка! Совсем заработалась, заучилась! Не буду ей мешать. Даже «люблю-целую», «как дела» и всё ли у неё в порядке не успела написать. Наверно, еле находит время пообедать да поспать, – расчувствовался охранник. – И я ещё со своими приездами».
Смотритель вышел на вечернюю платформу. Пахло мокрым асфальтом. И осенними листьями. Последняя электричка проехала почти час назад. Свет в будке давно напрасно горел.
«Люди, наверно, по домам сидят, боятся выходить. Поздно-то уже. Отчего не ездят ночные электрички? Столько-то народу было бы!»
А тем временем поселение, к которому вела та самая дохлая тропинка от станции, шуршало, разговаривало, светилось фонарями. Семейно-дружно веселилось.
* * *
У него был рак. Последние два года. Узнал слишком поздно. Ну, полечился в государственной больнице, походил на процедуры. А смысл-то был? В общем случае, разумеется.
Сухого, холодного, в чужом ненужном костюме несут его в гробу на поминках. Дочь, муж её, напарник-охранник, с которым он пересекался несколько раз за всю свою работу, и священник. И могильщики соответственно.
Ноябрь, свежий мороз, солнце.
И где-то в другом, неизвестном нам, людям, измерении летает душа охранника и думает: «Ах! Несут меня, как важного короля! Вот это честь! Вот это у меня ложа!»
* * *
Безрассудный оптимизм был поглощён искусной иллюзией.
