Именно её трудам мы обязаны возвращением в культуру наследия Николая Фёдорова, исследованием вечных вопросов русской литературы в её связях с философской мыслью. Даём слово коллеге и ученице С.Г. Семёновой, филологу Елене Трубиловой, и предлагаем читателям фрагмент жизнемыслей её супруга, культуролога Георгия Гачева.
Елена Трубилова, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН, член СП России
Нет с её уходом пустоты
Говорят, когда уходит близкий человек, в душе образуется зияющая пустота – будто вынули из тебя этот тёплый кусок жизни. Удивительно, но при всей затопляющей, мощной энергетике Светланы Григорьевны, которую ощущал, должно быть, всякий знакомый с нею, нет с её уходом пустоты. Всё живо, всё рядом – кажется, стоит сделать лишь небольшое усилие и услышишь её особенный, быстрый, побуждающий голос: «Vas-y, Hélène!»[1]. И яркими флешбэками какие-то особо врезавшиеся в память эпизоды.
* * *
1975 год, первый курс Литинститута. Солнечная, яркая, радостная осень. Бабье лето. Всё счастье. Это тот ещё, старый Литинститут при Союзе писателей, со знаменитостями-классиками с кафедры творчества и блистательными преподавателями – проповедниками, трибунами, златоустами и остроумцами. Новое, незнакомое прежде чувство свободы.
Первое занятие по французскому. Наша группа – это три девчонки-москвички, мы только познакомились. Стоим в институтском дворе в ожидании пары. Остро пахнут увядающие бархатцы с клумбы перед памятником Герцену. Окно второго этажа раскрыто настежь. В проёме запрокинутая голова длинноволосой блондинки. Как какая-нибудь венецианская донна, она сушит мокрые волосы под осенним, еще тёплым, солнцем. Оказалось, это и есть наша будущая француженка.
Немудрящая бытовая сценка запомнилась, став своеобразным камертоном, индикатором литинститутской вольницы. А Светлана Григорьевна Семёнова – её воплощенным олицетворением, символом. Такой Марианной Делакруа.
Было ей тогда немного за тридцать. Очень живые, острые, смеющиеся глаза. Статная, плотная, что называется ширококостная. Энергичная, громкая, с яркой образной речью, завораживающе притягательная. «Кипучая, могучая» – это про неё. Большая – и это определение так же лаконично и ёмко характеризует её, как слово «Учитель»: крупное тело и масштабная личность. Даже в безалаберные восемнадцать невозможно было не ощутить этого масштаба. Тогда, впрочем, это воспринималось как естественный ингредиент общего литинститутского счастья. Это потом, оборачиваясь назад и поумнев, начинаешь с запоздалым сокрушением сознавать подлинный калибр встреченных на жизненном пути штучных личностей.
Не только языку, французской живости и лёгкости, французской мудрости и поэтичности учила Светлана Григорьевна. Она именно наставляла нас, семнадцати-восемнадцатилетних. Не в ущерб урокам, которые пролетали как одно мгновение, мы успевали наговориться, кажется, обо всём, обсудив кучу тем – от планетарных философских до волнующих житейских. Про литературу, свободу, про интересное. Пристально глядя на каждую из нас троих, она предрекала нам семейную будущность, описывала характер мужей и пол детей. Легкомысленное занятие, но, господи, она же и сама была тогда совсем молодой! В ней очень чувствовалось сильное женское начало. Не зря знакомые ребята-третьекурсники, у которых она тоже вела французский, были любовно взбудоражены ею.
Осенью 1977-го Светлана Григорьевна из Литинститута уволилась, но приобретённый багаж – Ламартин и Верлен, Сартр и Камю, Тейяр де Шарден, да даже «Марсельеза» и легкомысленная песенка «Auprès de ma blonde»[2] – до сих пор со мной, во много раз перевешивая все последующие подступы к изучению языка.
* * *
Конец восьмидесятых. Перестройка, ветер перемен, свобода общения с иностранцами. Знакомая американка раздобыла для меня приглашение в Спасо-хаус, резиденцию посла Джека Мэтлока, на приём по случаю приезда Василия Аксёнова в Москву. Особняк Второва в Спасопесковском переулке потрясает роскошью интерьеров. Не менее впечатляют гости Мэтлока – здесь весь московский бомонд. Увидев на фуршете Светлану Григорьевну, которая беседует с известным, очень влиятельным тогда критиком, тихо здороваюсь издалека. Конечно, она меня не помнит, уверена. С уроков французского, где мы сидели в крошечной аудитории глаза в глаза, прошло столько лет! Правда, с недавнего времени Семёнова работает в том же, где я, отделе советской литературы ИМЛИ, но я там всего лишь старший лаборант, мелкая сошка.
И вдруг Светлана Григорьевна приобнимает меня, подводит к тому самому критику, знакомит нас и аттестует меня ему самыми лестными словами.
Она была расточительно щедрой в общении. Не скупясь, делилась идеями, подсказывала направление, великодушно подбадривала, побуждала писать и защищаться («Vas-y, Hélène!»). Как-то очень добродушно она ко мне относилась. Немножко тревожило, что надежды Светланы Григорьевны на мои способности преувеличены, боялась не соответствовать её ожиданиям.
Я смотрела на неё с восторгом и обожанием. Она умела облечь самый невыразительный предмет в живое, тёплое слово. Любая затосковавшая на скучной конференции аудитория оживлялась, когда выступала Светлана Семёнова. На трибуне она становилась пассионарией, зажигала, вела за собой. А на отдельских застольях рядом с ней было располагающе уютно, было вкусно есть, весело выпивать, занимательно судачить, лестно получать комплименты.
При этом я была поражена, увидев однажды её неподдельное волнение при обсуждении на отделе статьи о Леониде Леонове – глубокой, умной, всеобъемлющей и выстраданной, как все её работы. Она – Светлана Семёнова – переживала! когда молоденькая аспирантка, уткнувшись в свой макбук и щеголяя модными иностранными терминами, пыталась делать какие-то замечания по этой статье. И Светлана Григорьевна добросовестно и терпеливо отвечала на эти незатейливые ремарки. Как всякий подлинный интеллигент, она была демократична и уважительна к мнению другого.
Она не имела для меня возраста. Зная Светлану Григорьевну много десятилетий, я не замечала изменений в её внешности. Она всегда оставалась для меня прежде всего фантастической личностью, редким сочетанием высокой научной мысли с тончайше чувствительным аппаратом души, Учителем, великодушно сокращавшим дистанцию между нами.
Она и сейчас незримо помогает мне – когда всё валится из рук, работа зашла в тупик, силы на исходе и полное нестроение в жизни, я напоминаю себе призыв полувековой давности: «Vas-y, Hélène!».
Георгий Гачев
ЖЕНСКИЙ ЛОГОС = СВЕТЛАНА
12.10.90. <…> Мне бы ЖЕНСКИЙ ЛОГОС и восписать – на примере текстов жены, Светланы… Сравнить хотя бы её же Фёдорова: как он подаёт свои идеи – и как она его же и свои развивает…
Читаю <…> «Преодоление трагедии»[3] – и как ясно и прозрачно начинает очерчиваться Собор тем и проблем – иной, абсолютный! Человек – не разумный, но чувствующий-сердечный.
Выход на вечные вопросы – нравственен: тут и мужество – снова лицезреть, не увиливать от главной проблемы… Но и освобождение от мнимых и суетных – как вот ныне, политических злободневностей. Просто исцеляюще такое чтение – отодвигает политику и тревоги её и псевдопроблемки – и снисходителен становишься, прощающ, не осуждающ. С высоты вечных вопросов – все люди бедные: и Гитлер, и Сталин и прочие «изверги»… Они вторичны…
Высокое снисхождение и женски-материнское, прощающее и злодея-сына – в такой теме и установке первых всевопрошений…
Тут Материя и Психея – с доверчивостью пришла к Логосу, что доселе как мужеский работал – и учится у него и с меланхолией отходит: не нашли вы ответов и оставляете себя и нас и мир в муке вопрошания – и паллиативов: «лови мгновение», «весна» – круговорот природы, культура-творчество и слава – бессмертие социальное… Всё – суррогаты.
И вот в Св. С. Женское Вечное овладело Мужеским Логосом – и из его материалов выплетает нечто своё… Вот и приглядись: ЧТО? <…>
В самом деле: и Вечно Женственное у Гёте, и София и Софийность у Соловьёва, Флоренского и Булгакова – все они – объекты, не глагольны, не логосны, их угадывать надо, тайну закрытых уст. Женское тут есть предмет сознания, а не акт самосознания – самого этого Женского. А ипостаси: возлюбленная, дева, Гретхен, Беатриче, Таинственная посетительница в «Трех свиданиях» Соловьёва. Но уст не разжимает, и сама не говорит. А мужской ум и не знает, что бы она могла сказать, и лишь свои о ней и связи с Нею медитации предлагает – пространные, неопределённые… Конечно, там уже есть индукция и интуиция возможного женского сказа, но не сам он.
ПРЕДЧУВСТВУЮ ТЕБЯ! Уж близко появленье!
– Это Блок о том же. Но и Она в безглагольном облике Прекрасной Дамы, Незнакомки, Карменситы, Катьки…
Но вот уже она появилась в Русском Логосе – женщины-поэты: Ахматова, Цветаева (ещё Гиппиус и советских уже много…)
Но темы их и интонации – еще не самостны, отражённы…
У Ахматовой – это как бы незнакомка и Прекрасная Дама заговорила.
У Цветаевой – бунт амазонки, рессантиман, взрывчата к миру и мужу.
А вот Семёнова – уже спокойно высокое слово говорит: как Власть Имеющая в Духе, в Логосе: тему и слово свои положительные сказать… Конечно, и у неё – критика и ирония над миром и мужской цивилизацией – но великодушно, не бунтарски, ибо уже превзошла-поняла-вняла все философско-религиозно-поэтические сказы мужской цивилизации – и прорезались свои очи и уста – Женское Откровение глаголати.
Но мирно, мягко, не мятежно: как смиренница русская – смиренная от многовозлюбления и много понимания… Но и пафос провозвестницы – когда выступает, возжигая-электризуя… Как кто-то на её лекции сказал, что аура некая вокруг неё благая источалась на зал. Как нимб.
Итак, София как субъект собственного сознания, Логоса и голоса – вот что такое явление Светланы. Еще и СЕМЕновой = семенной: рожающей, Матери великой (Мамочка наша! «Маммушка-Домушка» теплая, ласковая!), а не сухой девы-монашенки-кликуши…
Читаю далее – совершенно неслыханный тон и голос, и ум! Недаром Гей[4], когда дали ему на рецензию рукопись этой книги, встретив меня, сказал: А ведь она почище тебя будет!..
И верно: у меня – талантливые соображения, остроумные опевания и перепонимания тем и сюжетов. А у ней – миропонимание цельное и решения, предложения положительны.
[1] Давай, Элен! (франц.).
[2] «Рядом с моей блондинкой» (фр.)
[3] Семенова С.Г. Преодоление трагедии: «Вечные вопросы» в литературе. М.: Советский писатель, 1989.
[4] Николай Константинович Гей (1923–2021) – литературовед, доктор филологических наук, главный научный сотрудник ИМЛИ РАН.
