Глеб Бобров, писатель, Луганск
Даниил Туленков. Последний осенний цветок.
– М.: Яуза-каталог, 2026. – 448 с. – (Яуза-проза). – 1500 экз.
Встреча в Луганске
С Даниилом Туленковым мы познакомились в Луганске в апреле 2024‑го на презентации его первого бестселлера «Шторм Z. У вас нет других нас». Книга-рефлексия о буднях штурмовой роты на Запорожском фронте, написанная по горячим следам, стала событием – классическая окопная проза, как она есть во всём своём естестве. Я сказал тогда: «Отличный слог, прекрасный русский язык. Окопная проза жива». И вот спустя время в руках у меня его новый роман – «Последний осенний цветок». Совсем иная материя. И вместе с тем прямое продолжение того же поиска: человек перед гранью иного.
В тот день это коснулось и нас – ровно за пять минут до начала брифинга ВСУ ударили дальнобойными ракетами по территории сотого завода. Когда поступила команда на эвакуацию, Даниил, бесстрастно рассматривая из окон редакции столбы дыма, лишь неопределённо пожал плечами, мол, ну да – бывает.
Синкретичный монолит
Оценивая роман, можно подчеркнуть, что «Последний осенний цветок» – это сплав жанров, духовных пластов, философских систем. Исторический детектив, мистический триллер, психологическая драма, эзотерическое откровение. Туленков ведёт нас по заснеженной провинциальной России, по монгольским степям, по японским концлагерям, по кабинетам жандармерии и психиатрическим клиникам. И везде он задаёт один и тот же вопрос: что есть реальность? Сон? Иллюзия? Или за тонкой плёнкой бытия скрывается нечто иное – бездонная пустота, в которой вращаются разноцветные кубы?
Автор – историк по образованию, билингва, и эта фактура даёт о себе знать. Он достоверен в деталях, точен в описании эпохи. Но историческая канва для него не самоцель, а трамплин для прыжка в метафизику.
Стиль утраченной эпохи
Туленков пишет в стилистике, опирающейся на почти утраченную традицию Серебряного века. Его проза нетороплива, детализирована, местами архаизирована и откровенно полифонична – и в этой структуре есть своя дерзость. Он не боится быть старомодным. Он воскрешает ту самую «литературность», которую мы во многом растеряли в погоне за рейтингами и динамикой века нынешнего.
Впрочем, есть и минус. Персонажи – майор Оба, князь Асланов, шейх, Хаит – говорят местами на удивление одинаково. Один и тот же философский, чуть архаичный «затуманенный» язык. Словно у них одна душа на всех. Достоевский при всей глубине своих героев никогда не путал. Туленкову это удаётся не всегда.
В романе есть сцена, которая всё объясняет. Трое в комнате. Метель за окном. Штабс-капитан Хаит рассказывает, как они нашли в таёжном ручье мертвеца. Как унтер-офицер пошёл за ножом – и исчез. А лошадь примчалась без седока. И никто не видел, что случилось. И всех накрыло жутью… Вот так Туленков работает с реальностью: она всё время трещит, и в эти трещины просачивается то, чему нет названия. Просторные кабинеты, узкие улочки, самодостаточная и равнодушная к твоей жизни азиатская степь, по которой из ниоткуда в никуда, загоняя лошадь, скачет полубезумный барон фон Унгерн – это только декорация. За ними – бездна. И когда в повествование вползает запредельное, ты уже не удивляешься. Ты ждал этого с первой страницы. И тут – ещё одна заслуга автора, сумевшего пройти по самой кромке, не сползая в оккультизм и бесовщину.
Достоевский и восточная оптика
По глубине погружения «Последний осенний цветок» близок к творчеству Достоевского. Тот же внешне криминальный и вполне себе жутковатый сюжет, за которым скрывается экзистенциальная бесконечность. Те же герои, балансирующие на грани безумия и откровения. Фон Клейст – это Раскольников, которого приговорили не к каторге, а к открытию врат в иные миры. Хаит – это Мышкин, утративший память и обретший взамен способность видеть суть вещей.
Но главное отличие – в оптике. Достоевский искал Бога в человеке. Туленков ищет человека в Боге, но в Боге, растворённом в восточной традиции. И это неслучайно. Даниил Туленков – мусульманин с татарскими корнями. Исламская мистическая традиция, буддийские представления о карме, древнее тенгрианство – всё это сплавлено в романе в единую авторскую метафизику. Россия, как известно, сильна своим многообразием. И вот в русской литературе ярко блеснул новый талант, естественно и без всякого пафоса впитавший в себя эту многосоставность.
И это не вторичные заимствования. Туленков не перепевает классиков и не пересказывает восточные доктрины. Он переосмысляет их. Опираясь на традицию – от Достоевского до суфиев, от Чехова до тенгрианских мифов, он создаёт не компиляцию, а собственный, цельный миф. Более того – он вписывает его в судьбы героев и полотно произведения. В этом и есть подлинная литературная зрелость: взять чужое и сделать своим, не растворив себя.
Кастанеда по-русски
Сходные мотивы с творчеством Карлоса Кастанеды очевидны. Тот же интерес к изменённым состояниям сознания, те же «врата», «пустота» – те же туленковские «кубы». Фон Клейст, как и Кастанеда, путешествует между мирами – не физически, а ментально. Он видит сны, которые становятся явью. Он теряет ориентиры и обретает их вновь. Но в отличие от кастанедовского дона Хуана учителя здесь нет. Есть только нечто, сидящее внутри, и зов, идущий из темноты. Туленков русифицирует условный «нагуализм», пересаживая его на почву русской тоски и восточного фатализма.
Охранка как люди
Забавная деталь: все благоглупости, которые рядовой читатель знает о жандармском корпусе, «царской охранке», Туленков нивелирует непринуждённо и походя. Его жандармы – не карикатурные душители свободы, а живые люди. У каждого своя правда, свой долг, свой страх. Астахов, начальник охранного отделения, в финале оказывается жертвой системы, которую он защищал. Белашев, его помощник, – циничный интриган, но и он не лишён своеобразной логики. Туленков не идеализирует царскую жандармерию и полицию, но и не демонизирует их. Он показывает силовиков той эпохи как часть той самой «формы», за которой скрывается трагическое «содержание». И в этом – одно из главных открытий романа: зло не в конкретных институтах, а в трещине, проходящей через сознание каждого.
Нина Заречная в снегах
И, наконец, параллель, которая бросается в глаза. Рита Косовская, героиня романа, – это Нина Заречная из чеховской «Чайки», перенесённая в декорации периода Русско-японской войны. Обе – изломанные, надорванные мечтой. Обе – жертвы собственных ошибок и чужой жестокости. Заречная сравнивает себя с подстреленной чайкой. Косовская – с засохшим цветком, который она сжимает в последнем акте. Обе – символы загубленной нежности, раздавленной бытом и пошлостью. Но есть и важное отличие. У Чехова финал остаётся открытым: Нина уходит в жизнь, пусть и исковерканную. У Туленкова Рита тоже уходит за горизонт событий. И в этом уходе – не безысходность, а освобождение. Она получила свой последний осенний цветок – и ушла туда, где больше не нужно ждать…
По моему убеждению, «Последний осенний цветок» – серьёзная заявка на место в пантеоне современной русской прозы. Туленков не просто написал роман. Он прорубил окно в сумеречном тумане. И за этим окном – не героический эпос, не политический памфлет, а оголённое, живое, пульсирующее слово, вопрошающее о смыслах бытия.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.
