Денис Горелов
Пырьев не был Героем Соцтруда, и этим всё сказано. Все кинодеятели его ранга, масштаба, заслуг и близости к верхам ходили в Героях, а Пырьев – нет, не удостоился, зажали.
Он создал Союз кинематографистов и директорствовал на «Мосфильме» в чумовые годы аккордного расширения производства, основал и возглавил Высшие режиссёрские курсы и управлял Московским домом кино, имел шесть инфарктов и шесть Сталинских премий, два «Георгия» в 16 лет и три ордена Ленина в 47, трёх жён, которых снимал в своих фильмах, и неизвестное число любовниц, которых после разрыва запрещал снимать где бы то ни было. Неуёмный темперамент Карабаса-Барабаса мотал его из стороны в сторону, от мажорной музкомедии к экранизациям Достоевского, из театров и Кремлей – на фронты всех трёх войн, при которых случилось жить, из студии Эйзенштейна, с которым поссорился, – в театр Мейерхольда, с которым поссорился тоже. Его продвигали в заоблачные выси и задвигали назад и Сталин, и Хрущёв, и один только Брежнев не отметился, потому что правил при Пырьеве всего четыре года, а проживи тот дольше – и от Брежнева досталось бы.
Его подвергли разносной критике за слишком привлекательный образ двурушника-вредителя (артист Абрикосов в «Партийном билете») – он снял «Богатую невесту» и выплыл назад.
Его сместили с руководства «Искусством кино» за вынос на обложку разруганных партией картин – он сделал «Кубанских казаков» и сам стал обложкой.
Его, уже кавалера трёх Лениных, пропечатали в «Известиях» за адский мат на площадке – он с тем же матом поставил «Идиота» и заслужил внимание входящей в силу интеллигенции.
Рвал и метал.
Выгонял из профессии.
Переманил из Киева на «Мосфильм» подающих надежды Чухрая и Алова с Наумовым.
Велел молодому документалисту делать комедии, а на отказ и возражения обещал ноги вырвать – молодого звали Эльдар Рязанов.
Спящего на лавке студента ткнул палкой и забрал ночевать к себе в высотку – студентом был Василий Шукшин. Когда потом, известным постановщиком, спросил Пырьева, помнит ли, тот буркнул: «Не помню. У меня многие ночевали».
Худая нервная шея пестиком болталась у него в вороте рубахи под галстуком – такие начинают орать с ползавода, с секундного закипания на самые грозовые раскаты.
Осатанелый взгляд Ульянова в роли Митьки Карамазова, сполохи огня на лице красавчика-диверсанта Абрикосова, скачки влюблённых и враждующих председателей на одноколках, как на римских колесницах, – всё он, бешеный и неукротимый конь-огонь советского кино Пырьев. Да и фамилия подходящая.
Наверно, и к лучшему, что он не стал Героем, – было в этом звании что-то тяжеловесное. Кавалеру двух солдатских «Георгиев» за храбрость негоже становиться штатским Героем за усидчивость в президиумах.
Над его кинематографом потешались, и было за что, но он за такое мог и палкой огреть, а это впечатляет.
Годы и годы кинематографом правил совершенно ураганного склада субъект, а отзывались о нём тепло, и в «…И возвращается ветер» играл сам Меньшов – барина, хозяина, а всё равно своего, родного сумасброда.
Недаром у него всё куда-то скакали влюблённые джигиты и лихие казаки, горели амбары и пачки денег, шли машины в яростный поход и летели наземь самураи под напором стали и огня.
Недаром один позволял низвергать в отрицалово государственных и салонных любимчиков. После «Трактористов» дал всенародно обожаемому Крючкову первую в жизни роль прохвоста в «Свинарке и пастухе», каких он много потом переиграл у Скуйбина в «Жестокости», Хейфица в «Деле Румянцева» и Васильева в «Над Тиссой». После пастуха-орденоносца стал жеманным хлыщом в «Сказании о земле Сибирской» первый поручик Ржевский нашей сцены Владимир Зельдин. На циничного провокатора Ивана Карамазова был назначен партийно улыбающийся Кирилл Лавров. Смердяковым сделался вечно скрывающий лютую желчь под лирической маской Валентин Никулин. Хорошо ещё, со злодеями в бесконфликтных комедиях было туго – в другое бы время Пырьев нам всех эталонных артистов распогонил, и хрен бы его остановили.
Недаром и умер он в 66 от вечного своего пыра, а не в 80, как друг-соперник по музкомедии Гришка Александров.
Высоцкий за четыре года до его смерти пел: «Если б не насмерть – ходил бы тогда тоже Героем», – как про Ивана свет Александровича.
Не случилось. Не увенчалось.
А и пропади оно пропадом.