Из окопов небеса виднее

Сергей Арутюнов

Родился в Красноярске в 1972 году. Поэт, доцент Литературного института им. А.М. Горького (2005), сотрудник Издательского совета Русской православной церкви. Живёт в Москве.

* * *

С каких неведомых широт

Нас ни тревожь рекламный спамер,

Отсюда кажется, что фронт

Стабилизировался, замер,

Но в том-то, в общем, и затык,

Что, заплутавшие в аллеях,

Мы тени павших, отсвет их,

И плоскостопец, и аллергик,

И те, кто воют и визжат,

И те, кто служат без увёрток,

И уклонист, и уезжант –

Подобья раненых и мёртвых.

Им не уйти от плеска струй,

Когда с небес внезапна влага

И бестолковый рукосуй

Пророчит с крышки саркофага

Преодоленье братских свар,

И льётся песня, воровата,

Немыслима, как динозавр

В цеху горящего проката.

* * *

Известно из источников открытых,

Что суть греха вполне антропоморфна,

И потому не смилуется рынок,

Безжалостный, как дух его Мамона.

Ещё не били струи Иппокрены,

Когда усвоил загребущий «бизнес»,

Что для торговли дураки потребны,

И это значит, надо оглупить нас.

Ни стыд не сжёг, ни гордость не заела

Владетельствовшего анацефала,

Когда Россия, как Венесуэла,

Для нужд партнёров нефтью фарцевала,

И, переехав колесом вальцовым,

Нас век ломал, и сделались безвидны,

И каждый баррель хохотал в лицо нам,

А если оборачивались – в спины.

* * *

Я понял бы сознаньем полудетским,

Кто скуп на излияния, кто падок,

Но споры прекратил, поскольку не с кем,

И не о чем, и незачем вдобавок.

Отслеживая поутру в каналах

И ложь, и бред в разводах сернокислых,

Один к ним только подберёшь аналог –

Мимические спазмы синхронисток,

А там, где речь и всплеск, и обвиненье,

В единственном ещё не разуверен,

Что из окопов небеса виднее,

Чем с небоскрёбов или из кофеен,

И не забавы ради, и не игр для

Предтечи, в изографии подробны,

Младенцам пририсовывали крылья,

А грузным дамам – облачные троны,

Но мало кто поверил щедрым жестам,

И возвращался зов, едва окликнув,

И от кровавых лет несло блаженством

Стиранья данных из любых архивов.

* * *

– Солдатушки бравые,

Короли червовы,

Как вам в дальнем плаванье?

Видели чего вы?

– Видели мы всякое

В затяжном походе,

Цоканье и звяканье

Каждому по квоте.

Временем пропороты,

Мифами убиты,

Отрастили бороды,

Будто ваххабиты,

В построенье сомкнутом

Ведомости слитной,

Самоварным золотом

Венчаные с глиной,

На всемирном саммите

Стяг вобьём как норму.

– И тогда пристанете

К берегу родному?

– Из юдоли замшевой

В кабарешных перьях

Больше нас не спрашивай

Про заветный берег.

* * *

Не мы, так дети отомстят

За нас, измученных и жалких,

За то, что образ наш изъят

Из шляп у нищих попрошаек,

За то, что жизнь едва текла,

Замурзанная, как телега,

От закусивших удила,

Уложенных в три кадиллака,

Кутит чиновный баловник,

И нет ему пути десертней,

А нам подальше бы от них,

И милостей, и притеснений,

Чтоб, к небу морды обратив,

Затихла бы собачья свора,

И снег, задумчив и правдив,

Развалины скрывал от взора.

* * *

Достаточно вам тех теней священных,

Изваянных то в чугуне, то в бронзе,

А мы для вас незримы… вроде щепок,

И будто бы и не рождались вовсе.

Зачем же, так наследством небогаты,

Мы умирали, в суть вещей проникнув?

Ужель мы тень узорчатой ограды

И мраморов их дивных, и гранитов?

* * *

Не нуждаюсь ни в чём, потому что нуждаться подло,

Рефлекторно шаги направляя и вброд, и в омут,

И за регби проголосую я, и за поло,

Потому что без разницы, в общем-то, за кого тут,

Предыдущей жизнью так вымуштрован и зашорен,

Что не смог бы хотеть каких-то особых шмоток,

Никаких мерседесов, Господи, это к Джоплин,

И особенно тех, что просила она, то есть жёлтых.

Я ещё весь там, о Боже мой, весь оттуда,

Где гордилось радио выплавкой и отёлом,

И летела, ветром июньским степным продута,

Мошкара в абажур отцовский со светом тёплым…

Я, наверное, с пограничья меж сном и явью,

Потому и не нужно мне, чтобы ты был гуманным.

Никаких мерседесов, Господи, умоляю,

Убегать из жизни легче с пустым карманом.

* * *

И фасом, и профилем тысячу раз обфоткан,

Из милости жив, и только-то что «пока»,

Зарёкся скользить по краю, поскольку вот он,

За тем вон враждебным шелестом шепотка,

Уже никого не трону я скудной темой

В прицеле видеокамер и теплаков,

Кончается век мой, ибо таков удел мой,

И честь моя – верность, ибо удел таков.

Иные теперь пусть скажут, что это база,

Морошки в крови рассыпанный туесок –

Я вам оставляю меркнущий скол топаза,

И большего вам оставить никто б не смог,

Поскольку отца роднее вам вскрывший стольких

Поставленный надо всеми ваш век-мясник,

Мне столько имён давали, но я был стоек

И не откликался ни на одно из них.

* * *

Как во Иерусалиме да под Уманью

Славословите вы, хвалите беду мою,

Беду горькую, неистленную,

За которой всю-то жизнь мою я следую.

Я давно уже привык стоять на той черте,

Но какой бы ни был флаг, его вы топчете,

Лишь бы умер я да истлел скорей,

Чтоб ни кузнецов, ни плотников, ни слесарей.

Не стерплю я дожидаться тёмных теменей,

А у Бога испрошу я о беде моей,

И ответит Спас мне сквозь колкость игл,

Что простить я должен всех врагов, как Он простил.

И брожу я, словно тень, вдоль бледных осыпей

И не ведаю, что делать мне с бедой своей,

Злобой, солнца свет затмевающей,

Достающейся от братьев и товарищей.

* * *

Это блажь, браток, пробиваться к раке,

Потому что малый в трёхцветном фраке,

Изначально, видимо, камуфляжном,

Указал повзводно нам, как мы ляжем,

И легли, и ночь показалась долгой,

Ямщики мы будто, кричал нам «трогай»,

Угрожая барщиной и оброком

Господин какой-то в пальто коротком…

Где прожарка, стрижка, затем парная,

Ты постой, браток, пред вратами Рая.

Ни порядком частным, ни шумной шоблой

Не пробиться к раке сквозь шмон дешёвый.

Тут одни других стерегут, а те их,

Обобрали так, ни ключей, ни денег,

И трясёт Вселенную, будто сито.

И блатных до кучи, но как без них-то.