«ЛГ» рассказывала о вышедшей в прошлом году книге выдающегося отечественного сценографа Эдуарда Степановича Кочергина «Мастера иных измерений» (Санкт-Петербург, издательство «Вита Нова»), основу которой составили литературные портреты и жизнеописания его друзей, знакомых, коллег – видных отечественных художников, литераторов, людей театра…
Не менее любопытны также вошедшие в книгу прозаические миниатюры, объединённые в цикл «Из рассказов пожившего человека», где автор возвращается к главным сюжетам и мотивам своей автобиографической прозы «о нехорошем детстве», вновь лаконично и вместе с тем ёмко излагая собственное художественное и личностное кредо: Non nova, sed nova – не новое, но по-новому, как говорили древние.
Книга Э.С.Кочергина стала лауреатом национальной премии «Культурный империум. Книги и проекты» за 2025 год. Вручение – 17 марта в ЦДЛ.
Эдуард Кочергин
Тётенька
Посвящается Марине Токаревой
Дорогие мои читатели, мне придётся вам пожаловаться на себя или на судьбу свою, а может быть, на ещё что-то. Не знаю. Дело в том, что замечательное слово русского языка «тётенька» въелось в память мою, в нутро моё с колупашного детства, и я с ним до сих пор ничего не могу поделать. Оно появляется в моём языке всякий раз при обращении к малознакомым или давно знакомым женщинам, то есть «тётенькам» в крайне положительном смысле. Порой тётеньки-женщины реагируют на это слово нормально, нередко с добрый улыбкой, но иногда с обидой и даже с какой-то оскорбиловкой.
Уже много десятилетий я стараюсь выбросить это слово из своего разговорного языка, но, к сожалению, не выходит.
Необходимо, пожалуй, разобраться в истории прилепившегося ко мне слова. Дело в том, что в моём нехорошем детстве слово «тётенька» приравнивалось для меня и для моих подельников-колуп, воспитанников детприёмника НКВД, к одному из главных слов русского языка – «мама».
Меня с трёх с половиной лет после ареста матери определили в детприёмник Лаврентия Берии.
Мой русский отец забран был в 1937 году, в год моего рождения. Мать Бронислава – полька, и, естественно, первым моим языком стал польский. Но самое забавное и, наверно, значимое – в том, что, помещённый в казённые заведения, я абсолютно не знал русского языка – только по-польски пшекал. Знакомство с русским языком поначалу стало для меня болезненным – пацанки´-дэпэшники обращались ко мне по-русски, а я в ответ им пшекал. Они думали, я их передразниваю какой-то шипящей тарабарщиной, и довольно больно побивали меня, жалуясь воспиталам, что говорю с ними на змеином языке. Ответить им я не мог, и, чтобы спастись от побоев, мне пришлось косить под Муму –глухонемого и постепенно со временем запоминать русские слова. Первыми словами в моей памяти оказались «мама» и «тётенька», а затем «папа» и «дяденька». Малявные воспитанники приходивших к нам в ДП женщин именовали «тётеньками» с некой надеждой в голосе на родство с ними. Малый пацанчик-поскрёбыш, схватившись за юбку пришедшей, спрашивал её: «Ты, тётенька, чья мама?» С тех пор это слово-зовутка «тётенька» запомнилось на всю жизнь и стало моим словом, теперь от него никуда не деться, да и поздно. Приведу вам, пожалуй, из памяти моей два контрастных примера.
Положительный пример произошёл со мною в поезде «Сапсан», в день моего 85‑летия. Возвращался я из Москвы в Питер после юбилейного чествования и гастролей спектакля БДТ «Крещённые крестами», поставленного по моей одноимённой книге.
Всю дорогу по телефону поздравляли меня друзья-сослуживцы, подельники по цеху, читатели моих книг и прочие-многие господа-товарищи. Среди них из отпускного далёка позвонила замечательная российская журналистка-театровед, не буду называть её известную фамилию. В благодарность на поздравление прозвучало моё детское слово «тётенька». Она ответила: «Какое вы, Эдуард, произнесли для меня ласковое слово – тётенька».
Отрицательное отношение к этому слову я услышал, как ни странно, от медсестры диализного центра, к которому оказался приписан по болезни. Не зная, как её зовут, обратился к ней «тётенька», чтобы она отключила меня от аппарата чуть раньше, так как я торопился по неотложным делам. Сестра обиделась и во всеуслышание на весь зал заявила: «Вы не имеете права унижать меня «тётенькой»!
Но ведь я обратился к ней за помощью как к родной.
Женщины-дамы, не обижайтесь, пожалуйста, когда некий пожилой человек назовёт вас тётенькой, может быть, это слово когда-то в его жизни означало надежду.
Звуки дорожной вселенной
Начиная с тринадцати годков я стал замечать за собой, что, как только смыкаю веки, днём ли, вечером ли, или перед тем, как собираюсь заснуть, в моей голове возникают звуки быстро идущего железнодорожного состава, причём всегда и везде, стоит только отвлечься от обыденных дел и прикрыть глаза.
Звуки эти преследуют меня уже семьдесят лет, и отделаться от них я никак не могу. Пытался избавиться от назойливых поездных звуков разными способами, но из этого у меня ничего не вышло. Выписывание каких-либо таблеток совсем не помогало. Каждый божий день, ложась на боковую, я éду, куда – не знаю, но еду, еду, мчусь на какие-то кулички. Прямо беда настоящая.
Ещё проблема: заснуть не выходит, пока не вспомнишь конкретный вагон из многочисленных составов, которые я осваивал в моём нехорошем детстве, начиная от Омска и заканчивая Ленинградом, где оказался через шесть с половиной лет после побега из казённой житухи детприёмника НКВД.
Помнится, что, проникнув в вагон разными способами, естественно, без билета, необходимо незаметно устроиться на одной из багажных полок, втиснувшись между чемоданами и мешками, и попытаться заснуть, а главное для этого – согреться, сжавшись в комочек, чтобы греть самого себя, вырабатывая ритм дыхания, неспешный, спокойный, мысленно подчинив его стуку колёс, биению сердца, и отдать концы богу сна.
Как только я подробно вспоминаю свои почивания в разных жизненных обстоятельствах, но обязательно на колёсах подвижных составов, – засыпаю. Сплю.
Главная задача в тех данных обстоятельствах – стать тенью, никого не разбудить – трам, брам, тики, тики, бам – подчиниться ритму движения и звукам поезда.
В своём беге из Сибири незнамо сколько я сменил составов на колёсах, двигаясь на Запад по железке, – пассажирских, товарняков, смешанных, частью тех, частью других, «пятьсотвесёлых», во множестве катавшихся по России после войны. Собирали их из всех сохранившихся случаем вагонов в полные составы из разновеликих, разноцветных старых колымаг с собачьими ящиками в тамбурах, оставшихся от далёких времён.
Чёрт-те в чём приходилось мне ездить и спать, главное – сныкаться, исчезнуть внутри всего, свернуться в клубочек, а попав на глаза человекам, только безвинно улыбаться, а то заподозрят в чём-то и выбросят с поезда.
В теплушки, ходившие ещё тогда по Руси, необходимо было вежливо попроситься, нажимая на жалостливость обитателей, сказав про родственника, отдавшего в пути Богу душу, или что-то другое, обязательно драматическое. В старом, царского времени, деревянном вагоне поезда дальнего следования с моими малыми габаритами можно было устроиться в находившемся в тамбуре собачьем ящике, но, к сожалению, холодном. Заимев со временем отмычки от замков вагонов, я пристраивался сидя кемарить в отопительной кочегарке, но всегда на стрёме, так как мог зайти в гости кондуктор, или, по-майданному, лагаш.
Со временем все звуки поездных составов, шумы железнодорожных станций, щёлканье паровозов-кукушек, переставляющих вагоны на путях, гудков подъезжающих к перронам составов, свистков дежурных по вокзалам, звуки отъезжающих поездов, объявлений по станционным матюгальникам слились в моём шарабане в определённую какофонию, ритмизированную стуком колёс по рельсам и звуками бьющихся друг о друга бамперов многочисленных вагонов. Проще всего было устроиться на забитые до предела «пятьсотвесёлые» поезда и спать на мешках сердобольных тётенек, не мешая им причитать по погибшим мужу или сыну. Главное, повторяю, попасть в ритм всеобщего движения, помолившись про себя Божией Матери – Матке Боске. А звуки железнодорожной вселенной станут преследовать меня всё оставшееся до упаковки время. В какие-то моменты жизни звуки эти превращаются в глобальное звучание мироздания, как будто я слышу космический круговорот нашего земного шарика.
Вот такое моё, извините, ку-ку.