К обществу разобщения

Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

В 1996-м Бориса Ельцина вторично избрали президентом России. Впрочем, когда он впервые первенствовал на всенародных выборах, за него голосовали как за будущего главу РСФСР – республики в составе Советского Союза. Но через полгода – во многом усилиями Ельцина и его команды – СССР распался.

Он стал «царём Борисом», который за два-три года растерял сторонников. Впервые в нашей истории десятки миллионов граждан, которые должны были сделать выбор, пребывали за гранью нищеты. И это – трудоспособные люди и даже не безработные. С середины 1995 года почти год тянулся спектакль, в который вовлекли миллионы людей, – телесериал о выборах, в котором главный герой начинал у разбитого корыта, а закончил, пошатываясь от перенапряжения, но на пьедестале. Но эта победа («Голосуй или проиграешь») дорого стоила и Ельцину, и государству, и обществу. Инициативу получил не Ельцин, а несколько тысяч предприимчивых соотечественников, которые называли себя господами и определяли стиль тех лет.

С 1985 года, когда Ельцина назначили первым секретарём МГК КПСС, он успел прослыть и борцом за истинно коммунистические ценности, и опальным вольнодумцем, и вождём оппозиции, и народной надеждой. Освободившись от опеки союзного центра, провёл «шоковые» реформы, а точнее, прикрывал «молодых реформаторов», которым в то историческое мгновение доверился.

Он получил власть в результате распада СССР, но с перспективой распада России примиряться не желал. На Кавказе ситуация обернулась драматически: началась долгая и далеко не триумфальная контртеррористическая операция. От Ельцина отшатнулись радикальные либералы, считавшие его в лучшем случае «меньшим из зол». Ему пришлось демонстрировать гибкость, выступая в роли центриста, арбитра, который готов исправить перегибы дикого капитализма. В январе 1996 года министром иностранных дел стал Евгений Примаков, а администрацию президента возглавил Николай Егоров. Оба они и стилистически, и по взглядам отличались от сторонников рынка на колониальных условиях. В речах Ельцина всё чаще звучали социалистическая риторика, когда речь шла об экономике, и державные нотки – когда приходилось судить да рядить о политике. Да, приходилось лавировать. В противном случае его уж точно не переизбрали бы президентом.

Ельцин чурался идеологии и прямолинейной пропаганды. Не лишал оппонентов права на высказывание, правда, не на Центральном телевидении. А интернет в то время практически отсутствовал. О равных возможностях с хозяином Кремля кандидаты в президенты не могли и мечтать. А главное – политика, которая вошла в права на следующий день после выборов, не соответствовала ни ожиданиям большинства, ни компромиссным обещаниям Ельцина.

Выборы оставили муторное впечатление. Власть показала зависимость от тех, кто вообразил себя денежными тузами, хозяевами новой жизни. Неизбежное последствие этой комбинации – грызня между «олигархами». Это и определило суть второго срока Ельцина. Снова начались «американские горки», резкие повороты, столь опасные для общества и государства. А главное – для просвещения. Можно горячиться и рисковать, если от принятого решения, от поступка зависит ваша судьба. Так поступают романтические герои. Если речь идёт о судьбах вашей семьи, детей, цена решения повышается, и вам потребуется холодная голова. А лидерство предполагает высочайшую ответственность. Слишком дорого обходятся промашки, когда в воронку может втянуть миллионы людей. Политик, управленец должен отмерять не семь, а десять раз. Увы, система, в которой огромную роль играет самореклама, мешает оставаться взвешенным. Особенно если политик не способен обуздать собственное тщеславие. Если он ещё хочет, чтобы им восхищались, и не только по разнарядке.

Выборы 1996 года оказались карнавалом политтехнологии. Это стало худшим из того, что породила в России эпоха реформ. Вместо службы – шоу. Вместо номенклатуры – труппа молодых торгашей, которые из кожи вон лезли, чтобы только отличиться, отчебучив нечто эффектное. Суета и суматоха поглощали столько сил, что научно-техническую революцию мы, как истинные контрреволюционеры, проморгали. Просто выстроили другие приоритеты, в которых эпатаж занял слишком много места.

Эпоха – это интонация. Шестидесятые обращались к народу и миру вкрадчивым и мощным поставленным баритоном Виктора Балашова, семидесятые – со сдержанной теплотой Игоря Кириллова. В перестройку зазвучали голоса помоложе, подчас с ироническим тоном. Но равнодушия и надменности себе они не позволяли. Существовала советская политкорректность – не оскорблять ближних в лучших чувствах. Не чваниться, даже если очень хочется. В 1990-е бунт против устоев обернулся такой свободой самовыражения, что стало модным вести себя «наоборот». Они не замечали собственной бестактности, а иногда и бравировали ею. Приходилось слышать, что в 1990-е наша верхушка училась у Америки, подражала Штатам. Какие там Штаты! С таким зоологическим апломбом разговаривали с «подданными» только латиноамериканские диктаторы и финансовые тузы. Теперь эти трели зазвучали в исполнении нашенских хозяев жизни. Ельцину это не было присуще. Но, объявив войну той идее, которая его вскормила, он открыл дорогу разрушителям. В моду вошло обижаться на стариков – рудиментов застоя. На народ, которому, как было провозглашено, «мы ничего не должны». Обида и злоба. Складывалось общество разобщения.

Так что же, президент – виновник этой деградации? Для любого из нас самое приятное узнать, что в твоих невзгодах виноват кто-то другой. В это верится легко, как по маслу. Потом бывает больно, но не прельститься трудновато. Думаю, не стоит тридцать лет спустя недооценивать Ельцина. Посредственность не смогла бы возглавить Свердловский обком, а потом, в острой конкуренции, на волне народной популярности, – всю Россию. Уральский опыт всегда помогал ему. Как и обкомовская хватка, хотя от партийных идеалов он отступил радикально, даже заявил на весь мир, что «коммунизм не имеет человеческого облика». Но летом 1996-го, всё поставив на победу на выборах – включая собственное здоровье, он мало что контролировал. А ситуация складывалась так, что доминирующими в обществе стали самые болезненные тенденции. Особенно ясно это демонстрировали те, кто умеет писать статьи и романы, снимать клипы и кинофильмы, защищать диссертации и концепции. Порой наши недостатки – продолжение наших достоинств. В последние 20 лет советской власти возмужало изысканно образованное поколение. Самое просвещённое в истории. Но великие знания иногда сочетаются с больным самолюбием, а в те годы сложившийся социальный климат обострял этот недуг.

Интеллигенция в России – и не только – от века проповедовала народничество. Стремление к равенству и массовому просвещению. Так было от Радищева до Келдыша, от Чернышевского до Сухомлинского. А тут стало преобладать противоположное. Высокомерие, отторжение – от бедных, от простодушных, от совков, от собственного недавнего прошлого. Уверенность в том, что все проблемы можно продавить на голом напоре, без дипломатии. Ставка на самовыражение любой ценой и за счёт слабого. Попытка создать общество благополучного меньшинства и загнанного под лавку большинства. Ненависть к «мужику», агрессивный снобизм. Для всей «образованной прослойки» такой оборот оказался гибельным. Доверие общества, да просто уважение, наши авгуры потеряли надолго. У Пушкина есть замечательное правило: «Но презирать не должно ничего». И ещё, о Петре Великом: «Не презирал страны родной». А тут начался фестиваль презрения – хорошо ещё, если по выгоде, а то и по жеманству. Этот вирус подхватили и другие – на свой лад. Но у публичных людей оно виднее. Могла ли конструкция, которую создавали на основе бескомпромиссного разобщения, просуществовать пять–десять лет? История отвела системе-1996 два года, которые прикидывались эпохой. Августа 1998-го она не пережила. Карнавал закончился. А может быть, сработали механизмы самосохранения, присущие каждому организму.