Каждый во мне видел мать

Нина Саницкая

Родилась в 1925 году. Добровольно ушла на фронт. Служила в зенитно-артиллерийском полку. Награждена орденом Отечественной войны II степени, медалью Жукова, медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и др. Работала в типографии «Гудок». Член МГО СП России, СП Москвы. Награждена «Орденом С.А. Есенина» литературно-общественной премии «Золотая осень», памятной медалью «А.С. Грибоедов», дипломом «За верность отечественной литературе» с вручением медали «И.А. Бунин (1870–1953)». Автор поэтических книг «Сокровенное», «Связь», «Путь к порогу», «Миражи», «Кроны и корни». Стихи публикуются в периодических изданиях, коллективных поэтических сборниках и альманахах.

Солдатская вдова

Тишины довольно ей под кровлей.
Можно повздыхать, поворожить…
Вот постель постлала. В изголовье
две подушки не забыла положить.

Высоко они и пышно взбиты.
Только жаром сердце обожгло.
И сквозь слёзы смотрит, как сквозь сито:
неужели столько лет прошло?

И присела на краю кровати,
голову в колени уронив.
И уже, казалось, сил не хватит
утром встать, потрогать ветви ив.

И пускай сразит её не выстрел –
всё равно сразит её война…
Подняла глаза. Кто там сквозь листья
смотрит? И луна, и не луна…

Неужель кому-то к ней есть дело –
плач ли к горлу подступил иль крик?
И чем пристальней она глядела,
тем родней и явственнее лик.

В ожидании глаза застыли.
Поднялась навстречу не дыша:
– Мой любимый, ты ли это, ты ли?.. –
Помолчала…
– Нет, это на крыльях
посетила дом его душа.

* * *

От белого до голубого
светилась в округе зима.
И было тут что-то от Бога.
Зато ничего – от ума.

Хотелось в снегах затеряться,
покоя коснуться рукой…
Но шли через поле тринадцать
солдат – через белый покой.

Торёной тропою – дорогой
навстречу – тринадцать ребят.
И всё, что, казалось, от Бога,
тотчас отступило назад.

Надежда, опора и сила –
навстречу, молчанье храня…
Как снег сапогами месили,
следила с обочины я.

В глазах – затаённая жажда
тепла от родного огня,
когда из тринадцати каждый
равненье держал на меня.

И эти средь снежной святыни
тринадцать секунд не отнять –
я в каждом увидела сына,
и каждый во мне видел мать.

Эшелон

Екатерине Тюриной

Несётся эшелон с той памятной поры
и наполняет грохотом пространство.
И я дивлюсь такому постоянству
и скорости такой. Набрав пары,

летит он столько лет подряд.
И страшно даже приподнять ресницы:
а вдруг и впрямь всё это мне не снится,
вдруг это он на самом деле мчится,
не признавая никаких преград.

И я твержу:
«Вот только б не упасть…» –
всё той же ночью, вьюжной и морозной,
лопатою у топки паровозной
бросая уголь в огненную пасть.

Несётся эшелон, врезается в метель,
вокруг то там, то здесь грохочут взрывы.
А он летит, взъерошенною гривой
цепляясь то за дуб, а то за ель.

Клокочет в топке яростный огонь,
ревёт, как зверь голодный:
«Уголь! Уголь!»
А я вот-вот наотмашь грохнусь в угол.
Но разве это скроешь от подруги?
Она потрёт ладонью о ладонь.

Возьмёт лопату, скажет мне:
«Отбой!»
Я благодарно гляну на подругу.
А за спиною – свист январской вьюги,
а за спиною – на платформах пушки,
ребята стриженые спят в теплушках,
им завтра из теплушек – прямо в бой.
Несётся эшелон. В дыму передний край.
Летим, неотвратимые, как выстрел.
Гляжу в затылок тощий машинисту
и всё пытаюсь прокричать:
«Давай!..»

Не подведём у дьявольской печи.
Пусть от работы лопаются жилы,
но только молодыми и живыми
нас до минуты до такой домчи,

чтоб, спрыгнув у последней той версты,
где тоненький дымок над крышей чьей-то,
сказать: «Как тихо! Как снега чисты!..» –
и увидать, что мы черны, как черти.