Казнённый колокол

Казнили колокол, вырвали язык, утопили в Северном Донце, а звук остался.

«Дон-бас-с!» – это «бас гудит о вечности» в рассказе, давшем название всей книге. А «может, звук и есть Дух? И Дух этот, звук этот – был всегда». Вначале был Звук – таково открытие автора. Слово разноязычно, звук понимают все.

Жанр книги можно обозначить как повествование в рассказах. Впечатления автора от поездки из Москвы в опаленный войной Донбасс перемежаются с глубоко личными воспоминаниями о крае, ставшим родным после переезда родителей героя-повествователя в Сталино («так тогда назывался Донецк»). «Я только в этом месте живу… А в других местах я мёртвый». Другие места – это не Донбасс, а другая, чужая выжженная планета, с другими законами физики и времени. Именно потому память о Донбассе, «наивном и светлом», – онтологическая основа мироздания, его исповедь и публицистика. В очерченном войной пространстве – между жизнью и смертью – документальная деталь, свидетельство очевидца несут в себе столь напряжённое эстетическое содержание, что художественный вымысел порой пасует пред ним: точнее, сам по себе становится художественным фактом. Вот этот сплав документального и художественного и делает возможным овеществление Слова, его переход в переживаемое пространство: «Могут ли страсть и слово овеществиться: стать переулками, домами, бесстрашными поступками, новыми лугами, посевами? Здесь, в этих местах, – могут».

В одном из центральных рассказов книги – «Музыка скифов» – прочерченные с карандашной точностью линии судьбы пересекаются в точке переходности от бытия к некоему первичному состоянию жизни, без различия между человеческими и нечеловеческими её формами. Попавший под огонь гаубиц и потерявший перед гибелью зрение музыкант Китя словно обращается в ослепшего после выстрела филина, что кружит над донецкими степями, ведя умирающего за пределы привычного бытия – «к новой звуковой жизни». Исчезновение слова знаменует хаос бытия, распад жизненных форм: «Сам переход к другому виду жизни про всё говорил не словами, а звуковым столпом, вздымающимся, может, до самой Луны, а может, и ещё выше»…

И многие персонажи этой книги даны в состоянии переходности, знаменующем сдвинутость мира, нарушение привычных норм и связей его. Молодые ополченцы («Влас и Славка»); террористка Джёска, чуть не убившая героя-повествователя («Славянокос»); жизнерадостный калека («Тиня-тушкан»); новоявленный фашист капитан Хенкер с борзо-пёсьим лицом – из тех, кого кличут «собаколюдьми» («Казнённый колокол»); разлученная войной возлюбленная пара («Савелия»); незримый врач-убийца («Серая зона – Красный городок. Дорога»); отвязные рядовые украинской армии («Гонопупу»)… Весь этот калейдоскоп лиц и связанных с ними событий, чувств и мыслей, оркестр звуков и импрессионистских красок порождает восприятие ирреальной, фантастической реальности, неожиданной и крайне опасной. Так возникает образ новой войны. Какой? И в чём её кардинальное отличие от предыдущих? Вот скрытое целеполагание книги и её идея, к которой стягиваются все повествовательные нити и творческие интенции автора!

И здесь особое значение обретают главы-воспоминания о встречах с писателем-фронтовиком Владимиром Богомоловым, в которых бывший смершевец, открывая засекреченную правду о военной и послевоенной жизни, словно бы завещает собеседнику: «Напишите про новую войну. Она будет скрытной, комбинированной… Напишите словно бы не про войну… Про шерсть и курдюки войны напишите!..» Это и есть «момент истины». В подлинно художественном произведении война предстаёт «и как нечто временное, и как нечто вечное». Ведь «мысли человека, побывавшего на одной войне, имеют отношение и ко всем другим вой­нам».

«Мировойна» – вот слово, которое ещё не произнесено. Её как бы нет – и она одновременно во всём, ибо равновелика миру, обновляющемуся и развивающемуся через войну. Можно пылать ненавистью к войне, но не будет ли эта ненависть ненавистью к самой жизни? Такова трагедия ХХI века, ещё почти не услышанная, но уже обозначенная звуком и отзвуком. Ещё не названная, но бьющая в набат из разных уголков мира. Знак деградации! Знак ужаса и трагедии! Люди, отстаивающие своё достоинство, вынуждены воевать, чтобы победить войну.

Может ли пересилить эту трагедию рождение нового мира?

Здесь, в Донбассе может.

Дон-басс! – это время гудит о вечности.

Дон-басс! – плачут скрипки о бренности.

Дон-басс! – это колокол Новороссии о России и о людях новой России.