В основном молчал, слушал других. И мы его не слишком-то теребили. Но тут нам очень захотелось послушать его. На то имелась веская причина.
Все мы знали, что у него с месяц как пропала тёща.
Знали, потому что в городских теле- и радионовостях уже не раз прозвучало: «Вышла из дома, не вернулась… Приметы… Кто видел или знает о местонахождении, сообщить по телефону…»
Микешин вёл себя, надо заметить, с достоинством. Он не лицемерил и не делал вид, что сильно убивается. Хотя и не радовался, не принимал от коллег поздравления. Просто ему казалось, пропажа тёщи – непорядок. А непорядки он не любил.
Его тёщу я видел, когда бывал у Феди в гостях. Очень крепкая, энергичная женщина около шестидесяти, с пристальным, разоблачающим взглядом. Ей, конечно, был известен распространённый в массах образ тёщи-мегеры. Но Тамара Васильевна и пальцем не шевельнула, чтобы от него отмежеваться. Наоборот, упорно работала на этот не слишком привлекательный имидж, для неё органичный. При ней всё как-то замолкало, втягивало голову в плечи, скукоживалось.
Тёщу это вполне устраивало.
Может, Федя потому и молчаливый такой. Он лет двадцать по жизни идёт бок о бок с тёщей.
Что же могло случиться?
Впрочем, дни шли, интерес притуплялся.
И вдруг новость – тёща Микешина вернулась, причём в целости, сохранности, не растеряв своих повадок и хозяйственного отношения к мирозданию.
– Ну, где была? – спросил крановщик Толяныч. – Сама-то что говорит? Как перед вами отчиталась за месяц прогулов?
– Да больше всё мы отчитывались, – усмехнулся Федя. – Почему то не так, почему это не этак.
– Не объяснила ничего? – удивился Потапов, стропальщик. – Не по-людски. Весь город взбаламутила.
Федя вздохнул:
– Объяснила. В общем, ну… Короче, пришельцы её похитили.
– Как?! – дружно ахнула бригада.
Услышать такое от Микешина – это, знаете ли…
Кому другому не поверили бы нипочём, но Феде…
– Как?! – повторил Толяныч.
– Подлетели на тарелке, забрали. На даче она грядки вскапывала, задержалась. Ну и…
Микешин опять вздохнул.
Усомниться в правдивости его слов у нас и в мыслях не было. Не умел Федя врать. Не понимал, как можно искажать факты. Если говорит – подлетели, забрали, то значит, как раз это сам от тёщи и слышал.
Могла тёща присочинить? Эта – вряд ли.
Но я всё-таки обратился к Микешину:
– Назвать твою тёщу типичным представителем человеческой расы у меня язык не поворачивается. Зачем она им? Что с ней делали пришельцы?
– Да как у всех. Анализы разные брали. Тесты мудрёные на проверку интеллекта. Кино в голове показывали… – Федя помолчал, сопя. – А потом она там освоилась. Начала свои порядки устанавливать. Требовала, чтобы ноги вытирали. Нагоняи устраивала, если с задания поздно возвращались. Запрещала женщин в тарелку водить. Животных инопланетных велела выкинуть – аллергия у неё от них, видите ли…
– И что? – не выдержал Толяныч, видя, как Микешин нацеливается идти на выход.
Федя усмехнулся:
– Не сдюжили они. Зашугала их тёща. Привезли обратно. Высадили, где велела, в парке, возле нашего дома. Вечером, чтобы соседи не видели… Ну, бывайте.
И он вышел.
Мы потрясённо молчали.
У меня же перед глазами возникла сцена, будто из фильма.
В тёмном углу парка над кустами висит летающая тарелка. По освещённому трапу сходит Тамара Васильевна, строго поджав губы. Так же строго, обернувшись, стоя на земле, смотрит на пришельцев.
А те суетливо убирают трап и – ходу.
Я знал, что не забуду эту картину.
С молчунами так бывает. Живут, молчат. Но если вдруг заговорят… Каждое слово – будто кирпич. То, что из кирпичей сложилось, – уже надолго.
Валерий ГВОЗДЕЙ, АСТРАХАНЬ
