КНДР и право на ошибку

Саид Гафуров,

доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ, член Центрального совета независимого профсоюза «Новый труд»

Я приехал в Пхеньян спустя восемь лет после предыдущей поездки – по приглашению Корейской ассоциации работников общественных наук (КАРОН), и после шести насыщенных дней главным впечатлением стало то, насколько заметно КНДР изменилась.

Есть страны, в которых прошлое пересматривают постоянно, учебники переписывают, вчерашних героев превращают в злодеев, а злодеев – в героев. А есть те, где прошлое, наоборот, считается священным и пересмотру не подлежит (и как тут не вспомнить академика М.Н. Покровского с его «история – это политика, обращённая в прошлое»). Но есть и третий случай: когда государство начинает пересматривать собственное прошлое даже не потому, что нужно обозначить ошибки, а чтобы правильно спланировать будущее.

Эстетика человеческого

Самое заметное изменение – бурный рост жилищного строительства – и в Пхеньяне, и особенно на периферии. Там начинаешь вспоминать (нас этому учили, но уроки забыты), что архитектура и градостроительство не одно и то же. Корейцы с их обострённым эстетическим чувством убедительно доказывают верность этого тезиса.

Пхеньян не соответствует стереотипам, укоренившимся в мире. КНДР вообще по уровню жизни (чтобы вам ни говорили стимулируемые из Сеула пропагандисты) – страна не бедная, а средней зажиточности, заметно богаче, например, Индии, причём и в относительно бедных, и в относительно богатых районах. Корейцы (видимо, как жители горных стран) любят высокие обзорные площадки, так вот оттуда легко увидеть и бедность, и богатство.

Пхеньян – стильный, строгий, атмосферный. В нём поражает не архитектура отдельных зданий, а удивительно органичное соединение архитектуры и градостроительства. Градостроительство – искусство организации пространства, и в Пхеньяне дом не просто стоит, где нашлось место. Площадь не является случайным дополнением, проспект не сводится к полосе асфальта, функции. Всё это – части единой композиции, масштабного художественного замысла. Именно поэтому фотографии отдельных зданий не дают представления о городе. Когда идёшь по улице, начинает работать не фасад, а перспектива, ритм высот, цвет, свет, неожиданно открывающиеся вдали силуэты. Город как будто меняет декорацию, хотя ты сам остаёшься внутри одной и той же композиции.

При этом новая эстетика городской среды во многом связана с изменением хозяйственных приоритетов. В результате конверсии промышленность и наука (раньше ориентированные на нужды обороны) начинают работать на человека. Возникает возможность создавать то, что необходимо городу: общественные пространства, благоустроенная среда обитания. Поэтому Пхеньян не столько рассматриваешь, сколько остаёшься в нём жить – хотя бы на несколько часов.

По Пхеньяну, особенно вечернему, приятно бесцельно прогуливаться, «глядеть в чужие окна». Люди живут, любят, помогают старикам, ревнуют, ухаживают за девушками, распушая павлиньи хвосты, воспитывают послушных и не очень детей, играют в шахматы, музицируют на баяне, смотрят в мониторы, читают книги. Ничего особенного, но это и есть неожиданность.

Вы едете в страну, которую называют изгоем, а там – новое пространство, где строят «социалистические деревни» с фитнес-залами, а в удалённых на сотни километров от моря городах – дельфинарии. Где хоть и продают в уличных киосках колу в банках, но предпочитают пить свой вкусный лимонад, крафтовое пиво или, по случаю, водку, настоянную на ядовитых змеях.

Чай корейцы пьют не такой, как я люблю, – южноиндийский или цейлонский. Впрочем, в гостинице есть привычные липтон и нестле, хотя туристу разумнее попробовать корейские эквиваленты. Я не настолько силён в ботанике, чтобы назвать, какие растения и травы используют, но это вкусно, необычно, интересно.

Кофе корейцы не очень жалуют, но там, где подают, – это отличная арабика той обжарки, что мне по душе, а не более крепкая робуста, как можно было ожидать.

А ещё мне нравятся лица корейцев и особенно кореянок. Они заставляют меня вспоминать Веласкеса или Мурильо, а может, и Дионисия с Рублёвым – только с азиатским колоритом. При этом я для корейцев выгляжу весьма экзотично – большой, бородатый, седой, совершенно на них не похожий. Дети смотрят на меня с неподдельным любопытством, те, что постарше, хихикают. Корейские женщины тоже иногда поглядывают не без интереса, но дальше этого дело не идёт, я женат и люблю свою жену. Хотя собеседницы они отличные – с тонким, изящным чувством юмора. Было интересно, как работает внутренний интернет в КНДР, и я спрашивал нашу коллегу-кореянку, заваливал ли её будущий муж посланиями в национальных мессенджерах, когда женихался. Она, как тут принято, застенчиво улыбалась, лукаво хихикала. Судя по её рассказам, тактика один в один, как у меня, когда я пытался обольстить свою будущую супругу. Беседы о театре, музыке и кино обычно сводились к грустному: и у них, и у нас билеты на популярные постановки достать сложно.

Но я ехал в народно-демократическую Корею не для того, чтобы выяснять, насколько хорошо живут корейцы. Туристические впечатления – вещь приятная, но зарубежное регионоведение состоит несколько в другом. И да: я ехал не за сенсацией, а за пониманием, но понимание оказалось сенсацией.

Чего нельзя купить

В Пхеньяне я провёл немало времени с дипломированными философами, корейскими и из других стран. Мы говорили, например, о возможности (в философском понимании: «возможность vs необходимость») применения концепций чучхе для переосмысления возрождения России, и это было фантастически интересно! Дискуссия была четырёхъязычной: корейский, русский, английский и немецкий – куда же философам без немецкого. Воистину атмосфера интеллектуальных диспутов золотого века Коминтерна.

КНДР – это не страна бездушных интеллектуальных роботов. Напротив, пространство живой, пусть и специфической, интеллектуальной традиции, и наши споры показывают, что корейские друзья видят в России не просто «кормильца», а партнёра по историческому поиску. Патриотизм ведь вовсе не обязательно предполагает наличие закрытых тем, хотя хорошей философии необходимы как толика свободомыслия, так и доля интеллектуальной дисциплины.

Но, пожалуй, самое сильное впечатление произвёл музей операции корейских добровольцев в Курской области. Музей тех, кто пришёл на помощь нашей стране во время вторжения войск киевского режима. Это ведь не протокольные заявления, не ноты поддержки, не голосование в ООН, а братство, выкованное в окопах.

Когда в Пхеньяне рассказывали о дружбе народов и стратегическом партнёрстве, я слушал вежливо, как положено дипломату. Но когда ты стоишь перед мемориалом, где высечены имена корейских добровольцев, погибших на Русской земле, риторика отпадает, остаются только тишина минуты молчания и понимание: между нашими странами теперь есть то, что нельзя купить, подделать или отменить. И вот в этом свете все разговоры, что КНДР – экзотическая страна-изгой, начинают звучать просто смешно.

Город и деревня

В Корее сейчас реализуется программа «20Ч10». Каждый год в течение десятилетия в двадцати уездах и городах центрального подчинения должны выделяться соответствующие капиталовложения, приниматься планы развития. Речь идёт не только о строительстве жилья, ставится задача изменить жизнь в провинции – строить больницы, предприятия местной промышленности, объекты бытового обслуживания, модернизировать шахтёрские посёлки.

В КНДР – могучая промышленность, наука производства строительных материалов. Ранее всё это ориентировалось на оборонные нужды. Но когда КНДР почувствовала себя в безопасности – кто рискнёт нападать на страну с ядерным оружием и средствами доставки! – промышленная мощь была направлена на гражданское строительство.

Есть деталь, которая представляется важнее количества построенных домов. Руководство страны публично раскритиковало планы, предусматривавшие в шахтёрских посёлках строительство нового жилья только для работников угольной промышленности. Потребовало реконструировать жильё для всех жителей. По сути, меняется постановка основной хозяйственной задачи, да и экономической стратегии развития республики вообще. Государство отвечает не только за то, чтобы добывали уголь, но и за то, как живут люди, как их лечат, как учат их детей, где они играют в бильярд зимними вечерами, где пьют пиво после трудового дня.

В одном из таких уездов мы побывали. Там удивительно современная, набитая электронным оборудованием районная поликлиника. И ещё то, что у нас назвали бы торгово-развлекательным центром: супермаркет, бильярдные, фитнес-залы, библиотека с доступом к электронным общенациональным каталогам, маникюрные салоны и прочие бытовые услуги.

Не могу не сказать, как меня впечатлил стиль макияжа в народно-демократической Корее. Строгий, сдержанный, я бы сказал, минималистский и невероятно эротичный. Северокорейский макияж – про дисциплину линии, а не про буйство цвета. Там, где западная косметика говорит: «Смотри на меня», северокорейская утверждает: «Смотри, как я выдержана». Надеюсь, северокорейская мода распространится и в России.

Так вот, салоны для крестьянок – зримое подтверждение, что качество жизни сельчан заметно выросло. Однако подобные достижения всё-таки следствие, и меня больше заинтересовала причина.

Музыка и решения партии

В КАРОН, на семинарах с ведущими корейскими обществоведами, нам рассказывали об отходе от прежней политики самообеспечения, и это одно из наиболее существенных изменений в экономическом мышлении КНДР. Народно-демократическая республика пытается ликвидировать «диспропорции» и «отставание», которые «накапливались десятилетиями». На пленуме Трудовой партии Кореи заявлено о необходимости радикального изменения страны. Ким Чен Ын и руководство ТПК стали критиковать предшествующую экономическую политику.

И тут можно было бы начать сомневаться и нервничать, памятуя, как проходила перестройка, приведшая к развалу СССР, СЭВ, Организации Варшавского договора. Сначала ведь тоже просто заговорили, дескать, «так жить нельзя». В Советском Союзе признание ошибок на удивление быстро переросло в отрицание всей системы.

В КНДР по-другому: признавая ошибки, не отмежёвываются от социализма, не отрицают блестящих успехов народного хозяйства. Теперь, когда вопросы безопасности страны решены, риторика такая: «Мы десятилетиями требовали угля, забыв о людях, но сейчас пришло время повышать благосостояние населения». И строятся аквапарки, дельфинарии и оперные театры. К слову, в стране существует самобытная традиция большой оперы. Пять так называемых великих революционных опер – совершенно особый корейский жанр, в котором европейская музыкальная форма причудливо соединяется с национальной театральной традицией. Но при этом мировая музыкальная культура не оказалась за железным занавесом, как можно было бы предположить. Например, в учебном театре Пхеньянской консерватории хорошо, убедительно ставят «Евгения Онегина».

Вообще музыкальная культура КНДР производит одно из самых сильных впечатлений. Музыка в Корее – естественная часть народной жизни. Гуляли по Пхеньяну, набрели на музыкальный магазин – такого я в Москве не видел. Огромнейший выбор самых разных музыкальных инструментов: от фаготов и кларнетов до национальных корейских инструментов типа гуслей; аккордеоны и баяны на любой вкус – от производства КНДР (их высоко ценят в России) до дорогущих итальянских.

Насколько я понял, это кооператив, который держат вышедшие на пенсию музыканты. Среди нас были выпускницы консерваторий, и тут же стали опробовать рояли. Корейцы-продавцы сперва, следуя традиции, мило стеснялись, но потом поняли, что мы не кусаемся, и общими усилиями спонтанно организовался совместный музыкальный джем.

Призрак Горбачёва и тень Дэн Сяопина

Нынешняя политика реформ в КНДР – это отказ от догмата самообеспечения ради выживания. Но не горбачёвская «гласность», а дэнсяопиновская «кошка ловит мышей». При этом КНДР не бросилась в рыночный либерализм, отказывается от вашингтонского консенсуса и не собирается превращаться в копию Южной Кореи. Рост ВВП КНДР, по оценкам сеульской разведки, в разы выше, чем в Республике Корея.

Обществоведы в Пхеньяне тщательно изучают опыт СССР, но не только и не столько эпохи Брежнева, сколько Хрущёва и Горбачёва. Для них СССР – не союзник из прошлого, а предупреждение. В КНДР хорошо видят, как попытка реформ сверху привела к потере управления и развалу громадной мировой системы социализма.

В КНДР, несомненно, хотят китайских темпов и вьетнамской гибкости, и у них есть то, чего не было у Муаммара Каддафи, Николае Чаушеску и Николаса Мадуро – свой ядерный зонтик. КНДР не пойдёт по пути распада СССР, там нет горбачёвской иллюзии, что Запад их полюбит, если они сдадут идеологию. Да и нет ничего, что можно было бы предложить тем, кого на Западе называют «элитами». Бомба снимает необходимость нравиться империализму и даёт время на тихую, упорную экономическую перестройку.

В Пхеньяне постепенно, не отрицая философию чучхе, отказываются от существенного принципа прежней экономической политики – от пред­ставления, что хозяйственная система должна в максимально возможной степени обеспечивать себя самостоятельно. КНДР десятилетиями существовала в другой логике, и теперь ей приходится возвращаться к элементарной вещи, которую мировая экономика знает несколько тысячелетий: межстрановому разделению труда. Проблема только в том, что в полной мере реализовать этот принцип невозможно, так как санкции никуда не исчезли.

Уголь, например, КНДР производит, но его экспорт запрещён санкциями, хотя, разумеется, он продолжает поступать на китайские рынки – не в форме обычной международной торговли, а через сложную систему посредников. КНДР уже не хочет быть экономикой полного самообеспечения, но и включиться в мировой рынок в обычном порядке не может.

Основа народного хозяйства КНДР – внутреннее производство, ограниченная внешняя торговля, жёсткая экономия валютных ресурсов, где основной внешний экономический партнёр – Китай. Значительная часть потребительских товаров, которую раньше приходилось импортировать, начинает производиться внутри страны или поступает из других источников, в том числе из России. Важно отметить: страна не просто выживает под санкциями, а пытается перекроить народное хозяйство.

В Китае Дэн Сяопин сделал то, что с точки зрения классического советского мышления казалось почти невозможным: начал менять экономический механизм, не разрушая государство и политическую систему. Собственно, знаменитая формула – «неважно, какого цвета кошка, если она ловит мышей» – означает, что хозяйственный механизм не является религиозным или партийным догматом. И если прежний механизм не даёт нужного результата, его можно менять, но при этом политическая система сохраняет субъектность и сама определяет направление изменений.

Китайский опыт оказался чрезвычайно успешным потому, что экономическая реформа не была поставлена в зависимость от необходимости немедленно переделать всё общество. Граница между «мы исправляем ошибки управления» и «мы признаём ошибочной саму систему» иногда, оказывается, гораздо тоньше, чем кажется в начале реформ, и в Пхеньяне это понимают.

Запад и Россия часто смотрят на КНДР через бинарную оптику: либо «они застыли во времени», либо сейчас начнётся «северокорейская перестройка» по горбачёвскому сценарию. Между тем руководители КНДР пытаются провести хирургическую операцию, избегая и шоковой терапии, и идеологического расползания.

Получится ли? Никто не знает. Но отказ от жизни по чужим шаблонам – и западным, и советским – это факт. В мире, где торжествует унификация, Пхеньян видится гораздо более живым, мыслящим и, как ни парадоксально, свободным организмом. У этой страны определённо есть своё, очень непростое, но всё же своё будущее.