Денис Горелов
Кабачок бывает не только зелёным, но и гостеприимным – тогда ему цепляют вывеску «13 стульев» и запускают внутрь озабоченных тугодумов и игривых ветрениц Театра сатиры, которые годами успешно изображают поляков и радостно отзываются на обращение «пан» и «пани», не в качестве бегства от социализма, как думают отсталые граждане, а потому что русские веками стесняются себя и любят играть в иностранцев, втайне радуясь, что, несмотря на лоск, элегантность и лёгкие песенки на чужих языках, они такие же дурни, как и мы (тем более и слова мы им пишем сами).
Стержнем вихрящегося сообщества сослуживцев был пан Директор. И если похоже передать внешность болтливых красотуль для штатного карикатуриста заведения было проблемой (шаржи то и дело перерисовывались) – шеф был изображён раз и навсегда: всклокоченный брюнет с носом, губами, бровями и настороженным недоумением идиота стал классической маской Спартака Мишулина – в кино на тот момент не занятого, шлейфа отвлекающих ролей не имевшего, национальности загадочной (что также шло на пользу, ибо с внешностью пана Зюзи трудно откликаться на обращение «пан Юзеф» или «пан Смоковский», а Зюзями в базовом для кабачка Театре сатиры были почитай что все).
Родился Спартак Васильевич в директорском доме с памятными досками в Настасьинском переулке меж театрами «Ленком» (два шага через улицу) и Сатиры (через Тверскую налево пять минут пешком). В оба его пригласят по результатам успешных гастролей Калининской драмы, где замнаркомовский сын окажется по результатам репрессий, войны и трёхлетней отсидки за кражу лампочек в общежитии и книжек в библиотеке. Мишулин, здраво оценив свой избыточный и гротескный актёрский темперамент, выберет Сатиру и не прогадает: роли Скапена, Чарноты, Остапа Бендера и лучшего в мире привидения с мотором приплывут к нему призовым фондом, а в 1966‑м всех «сатиров» позовёт в поляки Центральное телевидение, расширявшее показ в связи с постройкой телебашни.
Про пана Директора кокетливый сплетник пан Ведущий с печальным ядом М.М. Державина заметит, что, как бы ни был тот завален работой, всегда сумеет её развалить. Директор охотно и с энтузиазмом погружался во все проблемы и в три необходимых для скетча минуты делал их совершенно неразрешимыми. Вникал, разбирался и ловким феерически тупым вопросом ставил заявителя в тупик, а уж после стоял на своём неприступной скалой. За это в кабачковом тресте его любили, ибо умелый тупизм босса избавлял от работы, и не любили, потому что с тем же тупизмом он подходил к их собственным нуждам. Картинка знакомая, зритель рад, характерная для нашей сатиры борьба с отдельными недостатками в Польше ведётся со всей непримиримостью.
Артист сделался заслуженным, праздной публикой любимым, а в конце десятилетия неведомая национальная принадлежность привела его на роль Саида в «Белое солнце пустыни». Герой был бритоголов, щетинист, одет в рванину и произносил за фильм считаное количество фраз, так что никак не сёкся с лощёным кретином паном Директором и не отвлекал постоянного зрителя ненужными ассоциациями. Пел одну заунывную песнь и зарытый в песок, и верхом, но всякий раз возникал в нужном месте в нужное время. Тщетно остерегал друга от нерациональных поступков пришельца. Сын песков делал боевое содружество белых сахибов Сухова и Верещагина интернациональным и совершенно избавлял от лишних колонизаторских аллюзий. После праведного боя белый уходил, а пустыня и Джавдет оставались ему – опять, как в кабачке, всё было правильно и справедливо.
Наконец, в 71‑м году благосклонное к артисту ЦТ переснимет спектакль о Карлсоне на плёнку и станет крутить по детским праздникам, что ещё более упрочит его нешуточную популярность.
На трёх этих ролях – двух сквозных и одной разовой, но всенародно любимой, – и воздвигнется его памятник.
Имя носил в честь гладиаторского атамана, подвигами которого занимался дядя-историк.
На зарубежные гастроли вёз казан с горелкой и прямо в номере варил плов для всего театра, экономившего инвалюту.
В уборе из перьев заслуженного вождя в «Человеке с бульвара Капуцинов» рёк: «Я прощаю бледнолицему его слова. Он мог не слышать о сэре Чарлзе Дарвине и не знать, что обезьяна наш общий предок».
Восточная мудрость и польская глупость этого загадочного гостя нашей вселенной не знали границ.
За это мы его все любили.
И верили, что однажды он обязательно прилетит опять.
