Красная юбка

Сулиман Мусаев,
Чечня

Последние тёплые дни осени. Яр­ко светит солнце, но за лето его силы иссякли, и оно не силь­но греет. Под легкие порывы ветра па­дают листья, уже покрытые жёлтыми и ржавыми пятнами. Некоторые дере­вья проглядываются насквозь. За вет­ки цепляются длинные паутинки, ино­гда можно заметить маленького пауч­ка-путешественника, зацепившегося за тонкую нить.

Анзор присел на деревянную ска­мейку, устроенную в глубине сада. Это его любимое время года. А запах! Этот ни с чем не сравнимый аромат осени! Где-то уже жгут опавшую листву. Несёт дымком и навевает мысли о чем-то без­возвратно утерянном, несбывшемся. На всём лежит печать увядания, и ост­ро ощущается бренность существова­ния. Пройдёт зима, за ней весна и лето, и снова наступит осень, но это будет уже другая осень, эта же не повторится никогда…

На краю села работает бензопила, надрываясь в кашле, когда находит на сук. По соседней улице прогрохотал грузовик, на что в недовольном лае зашлась собака.

Сорок шестая осень… Много ли их осталось, этих осеней?.. Считай, боль­ше половины жизни прожито. Но жил ли он? И вспомнить-то особо нечего. С семнадцати лет мотался по шабаш­кам, изъездил всю Сибирь. Угробил на этих стройках всё здоровье, но домой возвращался с приличными деньгами, которые до следующего сезона успевал растранжирить по ресторанам. Весёлые компании, попойки, девушки… Ни дом не построил, ни учиться не пошёл…

Навыки, приобретённые на шабаш­ках, пригодились. По сей день он живёт случайными заработками на стройках. А жизни – настоящей, полноценной – считай, и не было. Шутка ли, человеку сорок пять лет, а вспомнить из прошлого – чего-ни­будь светлого, яркого – нечего, разве что пирушки и изнуряющий труд?! Женился поздно, трое детей мал мала меньше. Три девочки. Женился не по любви – дело шло уже к сорока, как раз появились деньги, и родственни­ки сосватали. Нет, он доволен женой – жена ему попалась добрая, покла­дистая, хозяйственная… И всё же… Какой-то искорки, что ли, не хватает? Нет любви. Может, дело в нём? Растра­тил на бурную молодость всю остроту чувств, очерствел, огрубел? А была ли она когда-нибудь, хоть единожды, эта острота чувств, влюблялся ли хоть раз до самозабвения? Чувствовал ли, что любим? Да и был ли?

Странно, в редкие минуты, когда мысли принимают такой поворот, память возвращает в дни раннего детства. Может, это потому, что вся его жизнь прошла в мелочной суете, погоне за мнимым счастьем, сиюми­нутными удовольствиями – в общем, бестолково…

* * *

Маленький посёлок, затерянный в степи. Низенькие, невзрачные доми­ки, чахлые деревца в палисадниках, жухлая трава. Небольшое двухэтажное здание интерната выглядит на этом фоне настоящим дворцом. Рядом распо­ложилась одноэтажная школа из белого кирпича.

– Ну, я поехал, – говорит отец, уса­живаясь в подводу и берясь за вожжи. – Смотри не балуйся и слушайся старших. Я приеду на выходные.

Подвода, скрипя колесами, трога­ется. Редкие травинки, приминаемые колёсами, подрагивая, словно от боли, медленно поднимаются, но ещё долго стоят понурившись, как будто упрекая за незаслуженную обиду. Лошадь бре­дёт устало, лениво отмахиваясь хвостом от мух. Анзору хочется, чтобы отец хоть раз обернулся, встретился с ним взгля­дом, прежде чем оставить одного среди незнакомых людей, но он так и не обо­рачивается. Скоро подвода исчезает за поворотом. К Анзору подходит смуглая женщина с короткими волосами и берёт его за руку:

– Пойдём, малыш, пойдём!

Эта женщина понравилась ему сра­зу – добрая, приветливая, с излучаю­щими свет глазами. Если бы не она, он заплакал бы, как только отец скрылся. Но он сдерживается, не желая показы­вать свою слабость. Она повела маль­чика в комнату, в которой отец оставил его вещи, что-то долго объясняла сво­им бархатным голосом, из чего он почти ничего не понял, и ушла. Он подошёл к окну, долго наблюдал за играющи­ми в мяч ребятами, оглашающими всю округу своими звонкими голосами, потом прошёл к своей койке и сел. Через некоторое время в коридоре послыша­лись голоса, дверь открылась, и вошли три мальчика, чуть постарше его. В ком­нате стояло четыре койки, и Анзор понял, что они будут жить вместе. Заме­тив новенького, ребята смолкли, пере­глянулись, затем подошли к нему, и сна­чала один, за ним другие протянули ему руки, что-то говоря. Анзор понял, что они знакомятся с ним, и протянул свою.

…Потекли дни, за ними недели. Плохое знание русского языка удер­живало его от тесного общения с ровес­никами. Соседи по комнате попались хорошие, что несколько скрашивало первые дни одиночества, кроме того, это помогало ему выучить новые сло­ва. С русским языком как-то вообще вышел курьёзный случай. Он сидел за первой партой, ближе к двери. Про­звонил звонок, вошла учительница, поздоровалась и, оглядевшись, обрати­лась к нему с какой-то просьбой. Анзор встал, смущённо шмыгнул носом: он не понимал, что говорит Екатерина Кирса­новна, но переспрашивать не решился. Единственное, что он понял, что нуж­но куда-то идти. Анзор молча вышел. Некоторое время он слонялся по кори­дору, потом вышел и, посчитав неудоб­ным возвращаться в класс, отправил­ся к себе, в интернат. Портфель позже занёс его одноклассник. Как оказалось, Екатерина Кирсановна просила его схо­дить в учительскую за мелом.

…Она была старше его на год. Корот­кие смоляные волосы, пухлые губы, белые ровные зубы и большие чёр­ные глаза, которые лучились задором. Начертив мелом квадратики на асфаль­те, они с подружками обычно играли в классики. Первое время он останав­ливался рядом с ними из любопытства, пытаясь вникнуть в суть незнакомой игры. Постепенно он стал наблюдать только за ней. Она играла лучше всех. И была самой красивой. Неудачно под­толкнув ногой «пятак» – маленький плоский камень, – она щурила глаза и смешно сжимала губы, нисколько не расстраиваясь.

Однажды она, уловив его взгляд, при­гласила в игру и Анзора. Он неумело подтолкнул «пятак» и сразу же «сгорел». Девочки засмеялись, Дина же – её звали Дина – подошла к нему и стала показы­вать, как правильно держать ногу, как бить по камню. Скоро он играл уже снос­но и чувствовал себя уверенней. Маль­чишки сперва подсмеивались над ним, он на это никак не реагировал, и скоро им это надоело, некоторые сами втяну­лись в игру. Со временем Анзор и Дина стали терять интерес к игре, они сидели рядом, часто пропуская свою очередь. Они вместе гуляли по небольшому пар­ку, разбитому за интернатом, ходили по тихим широким улочкам посёлка. Зави­дя их, поселковые ребятишки дразни­ли Анзора с Диной женихом и невестой, отчего он терялся и краснел, она же, звонко рассмеявшись, брала его за руку, и они шли дальше. Ему было с ней очень легко и хорошо. Он не понимал большую часть того, что говорила ему девочка, но они понимали друг друга и без слов. Кто она была по национальности, Анзор не знает до сих пор, тогда это не имело для него никакого значения. Он подарил ей свою самую ценную реликвию – вол­чий коготь, который носил на шнурке на шее (дома он потом сказал, что поте­рял). Это был подарок дяди. Дина же в свою очередь преподнесла ему одеко­лон «Наташа». Пузырёк был наполови­ну пустой, но от этого подарок не терял для него ценности. Всю жизнь потом запах этого одеколона ассоциировался у него с Диной, ароматом её волос и рук. Этот пузырёк, уже пустой, долгое вре­мя хранился у него в чемодане, и лишь несколько лет назад жена, перебирая вещи, выкинула его. Когда он стучался к ней, дверь обычно открывала Мадина, старшая сестра Дины, и, улыбнувшись Анзору, кричала в комнату:

– Дина, выходи, кавалер твой при­шёл!

Иногда они ходили по магазинам, покупали лимонад, коржики, кара­мельки-подушечки и садились на ска­мейку у продмага. Заходили и в рас­положенный через дорогу промтовар­ный, но ничего не покупали: не хватало денег. Анзор заметил, что Дина бросает взгляды, полные восхищения и зави­сти, на юбку, лежавшую на прилавке. Юбка была красивой: красная с зелёной полоской внизу, с небольшим кармаш­ком. Зайдя в магазин на второй день, без Дины, он справился о цене. Юбка стоила девять сорок. Таких денег у него не было. Он решил скопить эту сумму из денег, что выдавал отец на карманные расходы. К зимним каникулам необхо­димую сумму он почти собрал, не хва­тало рубля с копейками. В день, когда ученики должны были разъехаться, они долго молча бродили по заснежен­ным аллейкам, словно предчувствуя, что расстаются навсегда. Грудь давило какое-то неведомое щемящее чувство, было тоскливо. Он уехал первым. Анзор долго, пока подвода не скрылась за поворотом, не отрывал взгляда от оди­нокой фигурки девочки, которая стоя­ла и смотрела им вслед. Пушистые сне­жинки мягко опускались на непокры­тую голову Дины и сверкали в ярких лучах солнца. После Нового года он не вернулся в интернат: отец отправил его в Чечню, к своему брату. Не помогли никакие уговоры и мольбы.

Он часто потом вспоминал Дину, её лучащиеся чёрные глаза, искрящий­ся смех… Сожалел, что так и не успел преподнести ей сюрприз, купить крас­ную юбку с зелёной полоской внизу, с небольшим кармашком…

* * *

– Папа! Пап! – донёсся до него голос, прерывая размышления, и перед ним возникла его средняя дочь, Зарема. – Пошли, мама зовет пить чай.

Анзор улыбнулся, схватил дочь в охапку и, посадив на колени, стал целовать. Его щетина щекотала ей лицо, и девочка залилась весёлым смехом.