Крошки насущного хлеба

Предрассветное

В бессонной постели от ночи
отщипывая по клочочку,
как нить в лабиринте отточий
нащупать пытаемся строчку…
Так крошки насущного хлеба
мы птицам бросаем порою,
а солнце в рассветное небо
карабкается за горою,
и самые дальние выси
на крошечные наши мысли
слетаются к нам, словно птицы,
чтоб с нами и петь, и молиться…

Знак

Дождь и ветер стучат в лобовое стекло,
и бензина осталось чуть-чуть.
На спидометре цифрой –
всё то, что прошло
и уже никогда не вернуть.

Я заплечной подругой возил суету,
подгонял под ответы вопрос
да на знаки смотрел, веря в их правоту,
а дорога неслась под откос.

Искупавшись, в чём мать родила, в молоке
и кисельным бредя бережком,
докумекаю: были ответы не те
и вопросы совсем не о том…

Я к машине вернусь, натяну башмаки,
снова сяду за брошенный руль,
при негаснущем свете молочной реки
разгляжу на спидометре нуль.

Ромашки

В будней толкучке у входа в метро,
где в разноречном верченье пестро
липнут со всячиной всякой торгашки,
тихой молитвой белеют ромашки.
Их светлоликость на тёмном асфальте,
как чистый звук в какофонии фальши,
словно сквозняк от щемящей вины
и возвращение в детские сны,
где отмываешь себя от стыдоб
и из парилки ныряешь в сугроб…

Дорожная философия

От ясеней, ив и до сосен
под лакомой песни мотив,
от осеней, зим и до вёсен
проносится локомотив.
Куда же, куда же, куда же,
зачем же, зачем же, зачем
мы едем по свету с поклажей
из вечных забот и проблем?
Из вечных обид и болячек,
из вечных несбыточных грёз
и в стужу, и в зное палящем
под стук метронома колёс…
Попутчицей, чтоб всю дорогу
в душе берегла благодать,
даётся нам вера в подмогу –
кручину-печаль коротать.
А с верой в купе, как ведётся
по мудрым законам Земли,
надежде местечко найдётся
и лучшее место – любви.
А если ещё потесниться
и лишние вещи не брать,
то счастье в углу притулится
и будет тихонько дремать.

Альпинистский треугольник

Я в бильярд на скалистом сукне альпенштоком играл.
Залетали в ущелья, как в лузы, шары-облака.
А под вечер кокетка гитара, украсив привал,
подставляла с игривым бесстыдством для ласки бока.

Потакал ей в желаниях нежных и страстных, как мог,
исторгала она то ли вздох, то ли стон, то ли звон.
Мне завидовал брошенный на ночь дружок альпеншток:
по темляк был он тайно в певунью-шалунью влюблён.

А наутро туда, где отвесные скалы – стеной,
верный друг альпеншток нас привычно тащил на подъём.
Про утехи молчала она, прикорнув за спиной,
наготу прикрывая до будущей ночи чехлом…

Дверь

Построил дом рыбак, отмерив
с походом фору на прилив.
Вода, как червь, точила берег,
змеёю подползал обрыв.

Улов в посёлке близлежащем
до первых солнечных лучей
в подарок незнакомкам спящим
клал анонимно у дверей.

Век коротал собственноручно:
латал лодчонку, штопал сеть.
То с вьюгой, то с дождём созвучно
приноровился песни петь.

Состарились и сгнили снасти,
дни новые устав ловить.
Дверь ветром распахнуло настежь,
и некому её закрыть…

Глаза незабудок

Крик души или кряк диких уток?
За калиткою – дворик родной.
Расплескались глаза незабудок
по дорожке, ведущей домой.

Угольками, мечтами, мостами
догорает закат за спиной.
Возвращаюсь, как птица, кругами,
обрастая, как лунь, сединой.

Там все живы, в весёлой светлице
с ними я, озорной карапет…
Как ни вывернись, не возвратиться,
не протиснуться в прошлое… нет.

Крик души или кряк диких уток,
да кресты средь кладбищенских трав…
Как пройти по глазам незабудок,
их не ранив и не растоптав?

Молчание

В створ неба вставив кроны,
как вещие ключи,
при нас природа скромно
о вечности молчит…

Камертон

Время толкает нас в гору –
и над враждой, и над злом.
Кладбище в давнюю пору
кто-то вознёс над селом.

Видно с любого крылечка,
как над скопленьем домов
крыльями тянется в вечность
тихая стая крестов.

Так повелось на планете
нашей земной испокон:
птицы не певчие эти –
каждому дню камертон.

Крошки

Гоняться мне за собственною тенью
по свету не однажды довелось
и собирать счастливые мгновенья,
как крошки со стола ссыпают в горсть.
Но крошки те не утоляли голод,
и безучастно ускользала тень…
Я был тогда неопытен и молод,
ещё не ведал горестных потерь.
Безмолвно у надгробий попрощался
с любимыми, которых не сберёг…
Клюют с ладони птицы крошки счастья,
и тень дежурит верным псом у ног.

Возвращение огня

Испил печаль за упокой,
съел поминальный хлеб до крохи,
забил досками накрест вздохи,
побрёл, гонимый пустотой…
На кругосветке прямиком
пространство исчерпал годами,
в промёрзший, тёмный, сирый дом
вернувшись, печь разжёг… стихами.
А в них вложил всего себя –
всклень, без корысти и остатка…
Корёжилась в печи тетрадка,
тепло и свет производя.
Дом, побеждая стужу-боль,
поскрипывал и согревался.
Седой старик смотрел в огонь
И, как ребёнок, улыбался.

Молитва

Тщета и блажь – карьера, деньги, власть,
слепая страсть, фанфарная дорога,
удача в играх, столованье всласть…
Я о другом молю всечасно Бога.
Вновь хочется по-детски рассмеяться,
вернуться к самым первым светлым дням
и крепко-крепко навсегда прижаться
к сияющим родительским щекам.

Зерно веры

Поле окрест – сухмень.
Ризы – из суровья.
Тёмен прогорклый день
тучами воронья.

Рвётся ростком зерно
из тесноты оград,
чтоб распахнуть окно
створками в райский сад.

Будет ли виден свет,
иль поглотимся тьмой?
Ждёт приговор-ответ
там, за чертой земной…

Облака детства

Облака плывут по небу –
иллюзорное наследство –
и зовут меня не в небыль,
а в моё родное детство.
Ждёт меня оно украдкой
там, где меж полей – просёлок,
словно цвет акаций, сладко
и пушисто, как котёнок.
Детство спряталось в початок
Иван-чайного мечтанья,
в отпечаток шалых пяток,
смявших мачты молочая,
в махонький пчелиный взяток
ароматного венчанья…
«Эй! Ау! Ну хватит пряток!»
А в ответ, увы, – молчанье…
Я кричу ему истошно
и зову его всечасно.
Неужели слишком поздно
я вернулся и напрасно?
Вдруг душа затрепетала:
вот оно бежит гурьбою!
Мимо, мимо пробежало.
Это не моё – чужое…
В нос ударило полынью.
Передёрнуло знобинкой.
Для головушки повинной
небо выстлалось овчинкой.
Покреплюсь, чтоб не заплакать…
С облаками-парусами
буду обучаться плавать
над полями и лесами…

Дар отавы

На свет прорываться извечное право,
как дар, утверждает природный устав:
на месте покоса взрастает отава,
своим жизнелюбием тленность поправ.

У слова «отава» – славянские корни,
связующие с давнею древностью нас:
в них горняя высь и родные просторы
сливаются в отчий священный наказ.

В них – тайного первого чувства горенье
зелёным огнём на ожившей земле
и судеб чудесное соединенье –
травинка к травинке в растущей семье.

В них – дух возрожденья несломленной силы,
венец вдохновенья, терпенья, труда
и путь несгибаемой в бедах России,
несущей весь мир на плечах сквозь года.

Ключ

Машинка «Зингер», как штурвал линкора,
в коробочке – конструктор «Сделай сам»,
манящих книг нечитаные горы…
(Я в каждом сне бываю снова там.)
Там первый задушевный звук баяна
и «Эврика!» – победный детский крик,
и, словно бы в глубинах океана,
медузой в трёхлитровке – чайный гриб.
Там всё волшебно: фильмоскопа лучик,
калейдоскоп из стёклышек цветных…
(Они смартфонов нынешних покруче,
и интернетом не заменишь их.)
Там цел и сладок леденец надежды,
и все невзгоды где-то далеко.
Там папа с мамой живы, как и прежде,
а с ними – так надёжно и легко.
Из ночи в ночь тропой воспоминаний
туда меня ведёт привычно сон…
Так безотчётно носят ключ в кармане
от дома, что бульдозером снесён.

Посвист

Открываются старые раны,
как земля – от надреза сохи.
Посвищу, чтоб проветрить карманы
от бумажной и медной трухи,
чтобы вещая Бурка-Каурка,
словно лист пред травой-муравой,
у криницы родного проулка
встала силой и славой былой
из бурьяна, дурмана и пепла
как святая и вечная Русь…
Колоколя колодезной цепью,
чистым небом умоюсь, упьюсь…

Улыбка невидимки

В тот самый мир, где был рождён однажды
и бередил до откровенья грусть,
я, может быть, когда-нибудь вернусь,
хоть в ту же речку и не входят дважды.
Пройдут года, века, тысячелетья,
но будет круглой, как всегда, Земля.
На ней, родной, возникну снова я,
свободный и порывистый, как ветер.
Меня никто, конечно, не заметит,
о полную безвестность обожгусь
и, может быть, стерплю и улыбнусь,
став невидимкой на бескрайнем свете.