Лебединый лёт Петра Вегина

Наш неповторимый, внимательный и прекрасный товарищ, талантливый поэт Пётр Вегин. Уже и неясно, за какие грехи к нему прилепилась репутация эпигона Андрея Вознесенского. Конечно, это было несправедливо, хотя у них было много общего – интерес к современности, попытка писать ярко, образно, крупными мазками. Но таким способом литературные «доброжелатели» давних лет пытались утопить многих…

А стихи Пети давних шестидесятых-семидесятых годов запоминались с первого прочтения. Вот из доисторической «Комсомолки», где когда-то печатали хорошие стихи:

Поезда по утрам,

               только-только светает…

Вырастают из трав

               семафоры цветами…

Или – позже – в ныне забытом журнале «Молодая гвардия»:

Марина! Трогается лёд,

я у весны служу посыльным…

Весна, как синий вертолёт,

спускается в ладонь России.

Цитирую наизусть. Так бывает: стихи, прочитанные раз в жизни, почему-то запомнились навсегда и припомнились через полвека.

Уроженец Ростова-на-Дону, Пётр был старше меня на пять лет, в Союз писателей СССР его приняли тоже на пять лет раньше меня. В Москве он сразу взял псевдоним, и «виновником» этого стал Андрей Вознесенский.

Именно он предложил Петру поэтическое имя Вегин.

 – И красиво, – сказал он, – и загадочно…

Пётр был достаточно известен не только в России. В семидесятые и в начале восьмидесятых годов ездил по миру от иностранной комиссии Союза писателей СССР. Он много переводил, бывал в поездках по нашей Советской стране, дружил с поэтами из Прибалтики – одним словом, по всем советским понятиям тех лет это был известный поэт, идущий к реальной славе, какая только могла ждать литератора в те годы.

В общении Пётр всегда отличался двумя вещами. Он обычно был внимателен к собеседнику. Но временами бывал и резок. Высокий, тощий, очень смуглый.

Однажды Саша Богучаров, тогда временно вошедший в силу, сказал о нём:

– Вот чему надо учиться у этого «лилового негра» – шарму. Посмотри, как он вкладывает в верхний кармашек своего фиолетового пиджака жёлтый платочек! Бабы от этого просто балдеют…

Здесь Саша как бы «проиграл» на инструменте воображения целый ряд ассоциаций. И героя романса, и действительно почти тёмно-оливковый цвет лица Петра Вегина, и даже жёлтым платочком как бы отослал к футуристам, к Маяковскому и т.д. Конечно, в словах Саши просквозило недоброжелательство, может быть, просто зависть, но он точно отметил, что поэт должен выбиваться из ряда даже внешним видом, необычным обликом. И вправду: отчасти Маяковского сделала его жёлтая кофта, так же как и Теофиля Готье – красный жилет, в котором великий француз впервые в истории мировой моды появился в Парижской опере.

Конечно, жёлтый платок не «сделал» Петра знаменитым, но выделиться из ряда помогал.

У него вышли замечательные книги – «Винтовая лестница», «Вальс деревенской луны», «Переплыви Лету», «Созвездие матери и отца» и много других. Обратите внимание, какие выразительные названия находил поэт для своих книг. В это время он уже начал рисовать и «Вальс деревенской луны» оформил своими штриховыми, очень артистичными рисунками. А метафорическое название одной из книг точно определяет судьбу самого Вегина – «Лёт лебединый»! Какое крылатое стремительное название…

Пётр, конечно, был предан искусству поэзии. Помню, он был составителем ежегодного московского альманаха «День поэзии – 1975». Главным редактором тогда поэты выбрали Евгения Винокурова, а Евгений Михайлович, в свою очередь, пригласил в помощники Петра Викторовича. В отношениях с графоманами или слабыми стихотворцами Пётр был весьма резок: он терпеть их не мог. Но с уважением и даже восхищением относился к творениям поэтов, в которых трепетало пламя таланта и мастерства. Однажды Петя протянул мне рукопись поэмы Давида Самойлова «Струфиан»:

– Вот посмотри – это настоящий шедевр!

«Струфиан» впервые был напечатан в «Дне поэзии» с подачи Петра. Ещё он предложил в альманах стихотворение Владимира Высоцкого. Это была первая публикация стихов знаменитого барда. Через десятилетия мне самому приятно вспомнить и свою подборку в этом издании, отобранную моим товарищем по жизни и поэзии.

Лет через десять он сам стал главным редактором очередного «Дня поэзии». Точнее, соредактором в неожиданной связке трёх главных редакторов этого издания: Пётр Вегин, Дмитрий Сухарев и Алексей Марков – все они поэты разных почерков, разных судеб, разных поколений.

А потом неожиданно Пётр пропал с поэтического горизонта. Не буду сегодня вдаваться в его семейные и любовные проблемы. Разве что отмечу: одной из его жён была жёсткая особа из Прибалтики. Она родила дочку. От Петра. Её назвали Катей. По слухам, отца к дочке не допускали, а Пётр безумно любил ребёнка. И вот в 1988 году, получив приглашение на три месяца в один из американских университетов, Пётр оформил документы на себя и на дочь Катю. Они уехали вместе.

Из США он не вернулся…

В начале ХХI века в Красноярске, а затем в Москве вышла книга его воспоминаний «Опрокинутый Олимп», и было крайне интересно, как искажается в мемуарах недавнее прошлое, меняется ретроспектива и переоцениваются реальные роли, события и лица.

В 2000 году устроители выставки «Десять американских художников советского происхождения» пригласили меня (по просьбе Вегина) в Дом художника на Крымском Валу, и там я впервые после двенадцатилетнего перерыва как бы повидался с Петром. Его кисти принадлежали три живописные работы из полотен, представленных на выставке. Одна из них – «Дождь в Нью-Йорке»  – была синевата, туманна и импрессионистична, вторая – «Родина-мать» – запомнилась лицом в косынке, которое сливалось с желтоватыми холмами и покосами средней полосы России. Сюжета третьей картины я не запомнил… На этой выставке мне снова вспомнилось былое, Москва начала семидесятых, совещания молодых писателей, Дом литераторов, издалека влекущий как Храм отечественной словесности – а так оно и было! – и Союз писателей СССР. Вступление в этот Союз часто решало жизненные и творческие вопросы. Но, правда, временами навсегда портило жизнь и характер многих литераторов.

Тогда Пётр был широко известен в Москве, много печатался, был влиятелен, после ухода Жени Храмова из ответственных секретарей объединения поэтов Москвы занял его место. В ведении Петра оказался целый коллектив. Огромная ответственность! А весной 1974 года Владимир Соколов пригласил на эту работу меня. Как-то мы собрались в Пёстром зале ЦДЛ – Петя, я и Женя Храмов – и, взяв по чашке водки, вспомнили цепочку наших предшественников. Выстроив хронологическое древо ответственных секретарей объединения поэтов Москвы, мы выпили за мушкетёрскую надёжность этой цепочки.

Как быстро прошли наши земные сроки.

А ведь, казалось, совсем недавно мы были молоды, полны надежд, и никто не мог помыслить, что пройдёт несколько вселенских мгновений, и я буду читать адресованное Андрею Дементьеву и переданное им мне письмо, полное горечи и печали:

«Дорогой Андрей!

Ужасно рад, что наконец-то отыскал тебя. Хотя искал давно и долго – странно, что мало у кого из наших есть твои координаты. Только Римма К. помогла.

У меня надежды только на тебя – мне непременно надо печататься в России, без этого просто не представляю своей жизни. За все эти годы я публиковался только в «Октябре» и в М.К., да ещё фотография в «Литературке» (на пл. Маяковского, в тексте Евтуха, которого я недолюбливаю). Не густо. Мне больше всего мечтается о «Литгазете», где ты имеешь большой вес…

(…) Сейчас я тихонечко сижу на пенсии (высокое давление, увы), много занимаюсь живописью и, конечно, не забываю о стихах. Всё бы вроде хорошо, но у Кати сильный диабет. Ей уже 21 год, окончила школу и собирается в колледж…

Очень прошу тебя написать мне, мой адрес…»

Письмо завершают подколотые стихи с заголовком «Стихи из книжки «Блюзы для Бога», 2002 г. и совсем новые».

И ещё одна забавно-грустная подробность: стихи напечатаны на пишмашинке, из которой, скорее всего, выпала литера «з», и поэт отбивает вместо «з» – «х».

Но помимо забавного, мне увиделся в этом письме сгусток тоски. Человеческая драма, замешенная на одиночестве и ностальгии. Это надо же – быть известным русским советским поэтом, съехать в далёкую фантастическую страну для того, чтобы в итоге страдать от гипертонии на американской пенсии рядом с дочерью, у которой в двадцать один год тяжёлый диабет, и пишмашинкой, у которой не пропечатывается буква «з»…

Стихи же, которые он прислал для публикации, были сильными стихами мастера российской поэзии, пронизанными болью и неподдельным чувством любви к родному языку: «Целую руки твои, Русская Речь, на которых ты качала своих поэтов. Не твоя вина, что не всех сумела сберечь – так бывает у матерей многодетных».

А 10 августа 2007 года в Москву пришло скорбное известие о том, что Петя Вегин умер. По одной из версий, его просто нашли мёртвым на лос-анджелесской мостовой. Есть в этом уходе и некоторая мистика: незадолго до смерти в квартире поэта вспыхнул пожар. Сгорели архивы – рукописи, письма и живописные работы.

В интернет-прессе прошли сюжеты, посвящённые прощанию с поэтом. Петра отпели в Белой церкви, которая находится на кладбище при Голливудских холмах. Здесь, к слову, размещается комната-музей американского поэта Генри Лонгфелло, переводчика бессмертной «Божественной комедии» Данте на английский язык и создателя великого американского эпоса «Песнь о Гайавате». С воздухом истинной поэзии Пётр Вегин не смог расстаться и после смерти.