Александр Рязанцев
Людмила Вебер. Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…
– М.: АСТ, 2024. – 800 с. – 3000 экз.
Каждый раз, когда я приступаю к этой рецензии, почему-то называю книгу Людмилы Вебер с ошибкой – «Девушка и смерть». Потом исправляю и начинаю заново. Думаю, неспроста – дело, конечно, не столько во влиянии Максима Горького, сколько в необратимости мыслей о смерти, когда начинаешь рассуждать о тюрьме. Ведь «Девочка и тюрьма» – не только взгляд человека, на своей шкуре испытавшего опыт нахождения в современной российской тюрьме. Это ещё и книга о смерти.
Документальный эффект, оставляемый этой книгой, пожалуй, её главное достоинство. Как и стилистика – читается очень легко, даже увлекательно, несмотря на внушительный объём. Позволю себе предположить, что по «Девочке и тюрьме» мог бы выйти интересный сериал, ведь история художницы, проведшей более двух лет в СИЗО по ложному обвинению и оправданной судом присяжных (взаправду удивительная история), сама по себе – готовый сценарий.
Привлекает и претензия автора на искренность. Вебер честно задаётся вопросом: «Для чего я пишу эту книгу?» – и даёт два исчерпывающих ответа: чтобы терапевтически «отпустить» травму и чтобы больше не пересказывать историю снова и снова. Отпустить пережитый опыт. Похожую историю пережил прозаик Андрей Рубанов, написавший свой дебютный роман «Сажайте, и вырастет» про опыт нахождения в тюрьме Лефортово. Он просто захотел написать о том, что его беспокоило, и продолжить свой путь, отпустить материал. Однако Людмиле Вебер явно не хватает писательской чуткости, что проявляется в излишней детализации описываемых событий. Например: «Увидев пирсинг на моём пупке, маленький золотой «банан» приказывает снять: «Не положено! Я передам конвою, они передадут следователю, потом там получишь…» Надо сказать, что я ничего не получила ни «потом», ни «там». И вообще никто так и не смог мне раскрыть судьбу моего единственного украшения, ведь при изъятии не была оформлена специальная бумага. Я тогда понятия не имела, что любое изъятие должно было как-то бумажно оформляться. Я вообще не знала, что мне нужно было требовать и какие у меня есть права… Да разве до соблюдения каких-либо прав мне было?! Я стояла в клетке, совершенно голая и дрожащая, перед рявкающей на меня тёткой! Я не помню, когда вообще в последний раз стояла полностью обнажённая перед посторонним человеком! Возможно, в глубочайшем детстве, когда мама брала меня в общественные бани? Но в сознательном возрасте никаких «бань» уже не было. Потому что это совершенно не моё! Я в этом смысле очень закрытый человек. Категорически никаких раздеваний на публике!..
А тут абсолютно посторонняя персона без тени застенчивости рассматривает мою кожу на предмет татуировок, родинок, шрамов и прочих «примет». Чуть ли не под лупой! Заглядывает во все имеющиеся отверстия в теле на предмет контрабанды… Это вообще нормально?! И, возможно, гамма эмоций от негодования до жгучего стыда и накрыла бы меня… Но тётка эта просто не давала опомниться – подгоняла и кричала: «Пошевеливайся!..» Так прошёл мой первый личный досмотр с полным раздеванием…»
Вопреки первоначальному впечатлению от фрагментарности книга демонстрирует чёткую композиционную логику. Главы следуют друг за другом складно, создавая иллюзию полного и системного охвата реалий СИЗО. То есть мы имеем дело не с потоком сознания, а с сознательно выстроенным, хроникальным повествованием.
Именно эта кажущаяся стройность и демонстрирует главную содержательную проблему книги. Логичный пересказ этапов жизненного пути подменяет собой его глубокое осмысление. Автор не ленится и подробно фиксирует «что» и «как», но крайне редко задаётся вопросом «почему». Почему система воспроизводит этот ритуализированный абсурд? Какие социальные и психологические механизмы включаются у людей, вынужденных годами жить в подвешенном состоянии в экстремальных условиях? Как меняются самоощущение и картина мира у того, кто прошёл через подобный опыт? Если выразиться языком науки, то книга предлагает нам подробную, хорошо структурированную карту местности, но не даёт ни её анализа, ни ключа к её пониманию. За автора это приходится делать читателю.
В результате возникает тот же фундаментальный вопрос о целеполагании текста, но сформулированный иначе. Если произведение позиционируется как нон-фикшн, основанный на уникальном личном опыте, читатель вправе ожидать от автора не только репортажа, но и рефлексии, выводов, попытки обобщения. Однако после прочтения «Девочки и тюрьмы» остаётся ощущение, что всё содержание и весь потенциал для подобной рефлексии были исчерпывающе изложены в первых главах, где сформулирован основной конфликт между человеческим достоинством и машиной государства. Последующее скрупулёзное, глава за главой, описание этого конфликта в действии не открывает новых смысловых пластов. Оно подтверждает уже известный тезис, но не развивает его, лишь дополняет многочисленными иллюстрациями. В результате роман, написанный явно не с развлекательной целью, воспринимается как аттракцион. В такой литературе нет ничего плохого – в аттракционах, как и в любых книгах, важнее всего то, как они написаны. И «Девочка и тюрьма» сделана очень складно, текст погружает в атмосферу, в том числе и благодаря иллюстрациям, сделанным Людмилой Вебер. Только получившаяся книга явно не соответствует задачам, поставленным автором. Она захотела написать книгу о смерти – и смерть присутствует на каждой странице, невидимая, но неизбежная, что в камере, что в судьбах многочисленных эпизодических героев. Но читателю придётся хорошо постараться, чтобы её обнаружить – и деталей так много, что не всегда увидишь за ними главное – смерть неизбежна, но это не значит, что надо забывать про жизнь. Она продолжается – даже в тюрьме. И, как показывает опыт автора, одной тюрьмой не ограничивается.