Маленький принц

Инна Кабыш

* * *

Посёлок назывался Истье, потому что речка – Истья.

И отец, которому было двадцать девять, строил там газораспределительную станцию – в свои пять я лихо выговаривала это слово.

Отец был главным инженером, а строителями – зэки.

На детском жаргоне «зэка» означало «здорово», и потому я была уверена, что папины подчинённые – очень хорошие люди.

А мать, как богиня Фетида, каждое утро окунала меня в Истью – вода была ледяная, и я верещала на всю планету, – а потом докрасна растирала полотенцем: так закалялась сталь.

И так я стала неуязвимой для всего, что предстояло пережить, – кроме правой руки, за которую мать меня держала; этой рукой я пишу.

На речке плавали крошечные утята, а по берегу как угорелая носилась курица и кричала: «Спасите! Помогите!»

И мать объяснила: курице подложили утиные яйца, и она не догадывается, что её дети умеют плавать.

А жили мы в бараке: его построили специально к нашему приезду, и он восхитительно пах свежей стружкой.

А потом отец купил телевизор.

Чтобы он работал, нужно было протянуть через всю комнату какой-то провод.

Но в пять лет человек всё время куда-то спешит – я споткнулась о провод, упала сама и повалила телевизор.

Отец рассердился: шутка ли – «Рубин-106»! А мать робко заметила, что она ведь могла разбить себе голову…

«Голова другая вырастет, – отрезал отец, – а другой телевизор мы не купим!»

Хотя на самом деле он меня очень любил: катал на бензобаке своего мотоцикла, а когда я заболела корью, приходил в больницу, садился возле кровати – в накинутом поверх пиджака белом халате – и колол грецкие орехи: руками, один об другой. (Он же был самым сильным человеком на свете!)

И читал «Конька-горбунка»:

«Папа, кто такой дьявол?» – перебивала я. И коммунист отец деликатно отвечал: «Спроси у мамы…»

Мать была дочерью пастора – родом из Польши.

Там на завтрак всегда подавались «кавуси-бувечки», и потому в нашем бараке каждое утро пыхтел на плитке зелёный кофейник, только вместо булочек были «пляцки з тертои бульбы» – драники.

Но зимой было очень холодно.

Отец расстилал на кровати свои штаны – широкие, на меху – и засовывал меня в штанину: там было тепло и щекотно.

Так что лично я вышла не из шинели, а из штанов.

И – стихов: мать знала наизусть всю русскую поэзию. В пять лет в меня легко зашли «Стихи о советском паспорте»: не понимая, что значит «дубликат», я отлично представляла, что такое «бесценный груз», ведь доставала меня из штанов обычно мать, – и была уверена, что это стихи о любви.

А весной мы усыновили кота.

Дело было так.

Как-то утром мать открыла дверь и увидела, что на крыльце – в корзине – сидит котёнок.

Конечно, котёнок в корзине у моей начитанной мамы зарифмовался с подкинутым младенцем, и участь его была решена.

Кот – по имени Под (от «подкидыш»), разумеется, тоже в рифму, – стал участником всех моих детских игр.

Он попеременно был то ребёнком в коляске, то учеником в школе, то пациентом в больнице.

Роковой для Пода оказалась роль клиента парикмахерской: я состригла ему усы. Безусый и помолодевший кот сперва как пьяный бродил по дому, а потом пошёл погулять – и не вернулся.

Его искали по всей планете…

А потом мать узнала про «парикмахерскую» и пришла в ужас: оказывается, усы у кота – навигатор.

Мать хотела меня наказать, но отец не позволил, потому что в пять лет человеку позволительно чего-то не знать.

А через некоторое время мы с матерью вышли из дома и увидели… спокойно сидящего на крыльце кота. Мы разревелись от радости: слёзы помешали нам увидеть, что это другой кот.

Когда разобрались, делать было нечего: самозванца усыновили.

Стали думать, как его назвать, но вернулся Под, так что имя нашлось само собой – Лжепод.

Недалеко от нашего барака находился клуб – тоже барак, но большой и разделённый на две половины: в одной, поменьше, на занозистых полках стояли книжки – там мать работала библиотекаршей и однажды принесла мне «Маленького принца»; я полюбила его так, что ни за что не соглашалась вернуть обратно. «Значит, нужно отдать другую книжку», – сказала мать, и Конёк-горбунок поскакал в библиотеку; а во второй был зрительный зал: там по воскресеньям крутили кино, и как-то раз мать торжественно объявила, что в воскресенье мы идём на «Маленького принца»…

Каждое утро я подбегала к календарю, прикнопленному к стенке, и вычёркивала начавшийся день, завидуя фонарщику, планета которого вращалась со скоростью один день в одну минуту; и всё-таки воскресенье наступило.

…Отец – в костюме с галстуком – и я – в платье с бантом – вошли в зал, где нас ждала мать, по такому случаю закрывшая библиотеку на ключ.

– Здорово, Инженер! – сказал, приподнимая невидимую миру шляпу, небритый дядька и сплюнул на пол подсолнечную лузгу.

Мать испуганно посмотрела на отца, и тот пожал плечами, что у меня нет для вас других соседей по планете…

Погас свет – и Маленький принц попросил лётчика нарисовать ему барашка, но, когда он очутился на планете короля, в зале затопали и раздались крики:

– Кино – фигня!..

– Давай танцы!

Я заплакала. И отец – голосом, которого я у него никогда не слышала, – сказал:

– Сначала будет фильм, а потом танцы. Программа ясна?

И Маленький принц полетел на планету пьяницы…

А когда он решил вернуться на свою, где была Роза и вулканы, – два действующих и один потухший, – то попросил змею его ужалить.

Яд был волшебный, потому что у любой сказки всегда счастливый конец.

…В зале вспыхнул свет, и я увидела, что мы в нём одни.

– А где все? – спросила я.

Мне никто не ответил. Но, когда мы вышли на крыльцо, я поняла сама: все стояли возле афиши. И небритый дядька сплюнул:

– А теперь идите на …

Я не поняла последнее слово, а отец покраснел:

– Здесь женщина и ребёнок!..

А дядька ответил, что будешь качать права завтра на стройплощадке, а сегодня у нас выходной, и резко вынул из кармана что-то блестящее.

«Змея!» – мелькнуло в моей голове.

А отец подхватил меня на руки и загородил мать.

Все стали приближаться, и тогда мать скомандовала:

– Бежим!..

И мы побежали.

То есть побежали мать и отец. А я сидела – лицом к клубу – и видела, как от всех отделились десять человек (я умела считать до ста) во главе с небритым дядькой и ринулись за нами.

Отец, конечно, бежал быстрей, к тому же наш барак был совсем рядом: мы влетели – и мать повернула ключ.

В дверь стали колотить ногами – Под взлетел по занавеске на карниз и заорал человеческим голосом: «Убивают!..»

Отец опустил меня на пол, и я заревела:

– Папа, почему ты убежал?!

(Ты ведь самый храбрый человек на свете!)

И отец бросил матери:

– Как я буду после этого жить?..

– А что тебе нужно было делать? – взвилась мать. – Драться с ним на дуэли? Но у него нож, а у тебя ребёнок – почувствуй разницу… И вообще ты был один, а их – сто!

– Десять, – уточнила я.

– А ты не умничай! – повернулась ко мне мать и тоном, которого я никогда не слышала, добавила: – И вообще – марш в кровать!

Я молча подошла к кровати и легла – не снимая платья.

На другой день отец ушёл на свою газораспределительную станцию, а мать отвела меня в детский сад и пошла в библиотеку.

Домой мы возвращались обычно в таком порядке: мать запирала библиотеку и забирала меня из садика, а поздно вечером – как правило, я уже спала – приходил отец.

Но на этот раз что-то пошло не так: отец зашёл за матерью, они забрали меня, и все вместе мы отправились домой.

По дороге мама нарвала букет колокольчиков, а я нашла два гриба – шампиньона.

…Дверь барака была открыта настежь: отец и мать переглянулись.

Мы вошли – мать вскрикнула и закрыла мне глаза ладонью, но я успела увидеть свисавший с лампочки провод, на котором качался кот.

Под или Лжепод, я не разглядела.

А утром мать сказала отцу:

– Вчера кот, а завтра ребёнок! – и твёрдо добавила:

– Мы улетаем…

И мы улетели.

…Мать всю жизнь вспоминала Истье с содроганием. А я с ностальгией: там была первая речка, первый телевизор, первая смерть – кота по имени Под. (Вторая – отца – была всего через год, так что напрасно он мучился, как будет жить после этого.)

…Маленькому принцу, чтобы вернуться на свою планету, нужно было быть ужаленным змеёй.

У меня свой способ.

Точнее, два.

Раскрыть книжку – ту самую, с библиотечным штампом.

Или услышать запах свежей стружки.

Второе бывает гораздо реже…

Июль 2024

Москва – Петрово-Дальнее