Юрий Коваленко, собкор «ЛГ», Париж
«Володя вихрем ворвался в мою жизнь…Я была потрясена его талантом, его голосом, его песнями, которые он пел мне целые ночи напролет. И чем больше мы с ним встречались, тем мне становилось яснее, что мы созданы друг для друга. То, что могло быть лишь мимолетным увлечением, превратилось в роман и, несмотря на все колоссальные трудности, мы стали жить вместе. Мы ночевали у друзей, часто меняли наше местожительство… Я знала талантливых людей. Я жила с гением. Этот самый восхитительный период в моей жизни продолжался с 1967 года до июля 1980 года».
Марина Влади. «24 кадра в секунду». Париж, 2005 г.
«Я останусь актрисой до последнего дыхания» – этими словами е Марина Влади завершает свою автобиографию «24 кадра в секунду». Так оно и произошло. Даже не выступая на сцене последние годы жизни и не снимаясь в кино, актриса жила театром и кино, вспоминала сыгранные и не сыгранные роли.
Во всех наших беседах она снова и снова возвращалась к Высоцкому, рассказывала о родителях, трех сестрах и четырех мужьях, друзьях, жизни в Советском Союзе, о своих ролях и книгах.
Предлагаем фрагменты из интервью, которые в течение нескольких десятилетий ваш корреспондент брал у Марины Влади.
— Мы с вами встречаемся в вашем доме в Мезон-Лаффит накануне дня рождения Высоцкого – 25 января.
— Я вспоминаю о нем каждый день. Он самая большая моя любовь в жизни. Этот дом в Мезон-Лаффите я купила сама после съемок в Италии. Мне тогда было 15 лет. В нем с 1953 года жили мы – четыре сестры и наша мама. Я сама посадили все деревья в саду. И в нашем доме, который стал нашим родовым гнездом, жил Володя.
— Давайте вспомним, как вы познакомились с Высоцким.
— На репетицию «Пугачева» в Театр на Таганке меня пригласил журналист Макс Леон. Я, конечно, осталась в восторге и от спектакля, и от Высоцкого, который замечательно сыграл роль Хлопуши. Помните его монолог «Я хочу видеть этого человека»? Я видела только Высоцкого. Но когда я встретила его после спектакля, то была удивлена. Он оказался не таким огромным и сильным, каким был на сцене. Впрочем, с актерами так часто бывает.
— «Париж открыт, но мне туда не надо»… Он не чувствовал себя там в своей тарелке – не знал языка, а публика не могла оценить его песни.
— Володя же был «невыездным», и я шесть лет боролась, чтобы ему разрешили выехать. В конце концов, в 1974 году он разрешение получил. И мы с ним посмотрели весь мир. Оказавшись впервые в Германию и увидев, как живут немцы, он плакал всю ночь. Он же был патриотом, и плакал, что мы, победившие в войне, живем так плохо по сравнению с ними. В России тогда ничего не было. Володя ужасно страдал. В Париже ему было интересно первые две-три недели. А потом он рвался домой. Володя не мог жить без России, без своей публики, без своих песен. Но одновременно он умирал и без свободы, которой его лишили. На самом деле его тянуло и туда, и обратно.
— На Западе же его никто не знал.
— Он был маленький, можно сказать, незаметный человек. Но когда он начинал петь, публика была потрясена. Режиссер Милош Форман вспоминал, как Володя выступал в Лос-Анджелесе: «Он вошел к нам как муж Марины Влади, а когда вышел, то Марина стала женой Высоцкого».
— Володя понимал масштабы своего таланта?
— Он видел, что его обожает вся страна и понимал, что он гений. При этом он оставался человеком очень скромным, добрым и великодушным.
— Высоцкий считал себя, прежде всего, поэтом или актером?
— Поэтом. Даже когда пил и крушил все в доме, он никогда не трогал своих рукописей. Его останавливало какое-то шестой чувство. Иосиф Бродской ценил его, называл большим поэтом. Другие известные поэты были более сдержанные в его оценке. Советовали не рифмовать «кручу- торчу».
— На парижском аукционе в 2015 году, на котором вы распродали вашу коллекцию и личные вещи, последний автограф Высоцкого ушел за 200 тысяч евро. Тогда вас обвинили чуть ли не в предательстве его памяти.
-Автограф, к счастью, купили русские для Музея Высоцкого в Екатеринбурге. Там воссоздана комната в петербургском отеле, где мы жили, стоит «Мерседес», который я привезла из Германии.. На этом аукционе я выставила свои картины, скульптуры, книги, а собственно Володиных вещей там было три или четыре – плюс его фотографии… Его посмертную маску я снимала своими руками. Все, кто писал, что я тем самым продала свою душу, пусть убираются куда подальше.
— Высоцкий вам по-прежнему снится?
— Это мой самый любимый сон. На улице золотая осень, и мы с Володей, взявшись за руки, летим вдоль бесконечной аллеи с большими деревьями. Но просыпаться ужасно – я сижу одна в постели и плачу.
— Что для вас главное в иерархии человеческих ценностей?
— Ум, культура, свобода сердца и духа – качества, которыми обладала настоящая русская интеллигенция. Кстати, Россия, где было так мало свободы и так много цензоров, имела удивительную культуру, какой не было ни в одной другой стране…
— Вы, пожалуй, самая плодовитая французская актриса в литературном плане. Вы написали десяток книг. Что побудило вас взяться за перо?
— Сейчас я пишу десятую книгу, но на время подготовки спектакля мне пришлось сделать паузу. Писать же я стала после того, как Симона Синьоре сказала мне: «Ты должна рассказать о Высоцком, о твоей жизни в России». Потом мой старинный друг Крис Маркер (известный кинодокументалист, автор фильма об Андрее Тарковском – Ю.К.) дал мне ключ к книге. Он посоветовал мне как бы продолжать писать письма Володе. Я стала рассказывать Володе нашу историю. И мне понравилось писать. За письменным столом я становлюсь свободным человеком. Этого я никогда не чувствовала как актриса, которой нужен текст и режиссер.
— В Москве вы всегда чувствовали себя звездой?
— Почувствовала себя звездой еще в 1959 году, когда приехала на первую Неделю французского кино. На улицах встречали сотни девчонок, которые как две капли воды были похожи на мою колдунью (героиню одноименного фильма, снятого по мотивам рассказа Куприна «Олеся», показанного в СССР – Ю.К.) Они ходили за мной по пятам, обнимали меня и целовали. В этом обожании многое было связано и с тем, что они видели во мне свою, русскую. Мне кажется, что эта картина, в которой я играю чистое душой и телом существо, настоящее дитя природы, совершенно не стареет.
— В своих мемуарах вы рассказываете о том, как чуть не погибли во время пожара в ленинградской гостинице в 1991 году. Вас спасло чудо…
— Этим чудом оказался пожарный – замечательный, удивительно сильный, крепкий человек. Он держал своими руками лестницу, которая не поднималась до 7 этажа. Я на нее прыгнула из окна, в котором стояла уже 20 минут. Погибла масса людей, о чем в то время пресса умолчала. По-видимому, «костлявая» не захотела в тот раз меня забирать.
— Ваша книга «На пляже, человек в черном» поразила меня исповедальной откровенностью, с которой вы рассказываете о своей жизни: «Я начала пить, когда Леон (ее последний муж знаменитый онколог Леон Шварценберг – Ю.К.) заболел и умирал на моих глазах…- Я напивалась, чтобы облегчить страдания. Я опускалась все ниже и ниже. Мне было плохо, я собиралась свести счеты с жизнью».
— Я вообще ничего не скрываю и ненавижу всякую ложь. Всегда пишу предельно откровенно. Все мои книги такие. Меня упрекали за то, что я рассказала, как Володя пил, кололся. Вначале я даже не хотела публиковать свою последнюю книгу, но меня убедил мой друг-издатель Клод Дюран: «Ты пережила такую трагедию, которая может помочь другим людям в подобных ситуациях».
— В этой книге вы говорите, что вас спасли от самоубийства две симпатичные дворняжки – Кашу и Джаз, которые сейчас активно участвуют в нашей беседе.
— Спасли не только собаки, но и мои шесть канареек (красивые птички не замолкали ни на секунду во время нашей встречи – Ю.К.). Они живут у меня уже 15 лет. И конечно мои «зеленые» друзья. Посмотрите, за вами стоит кадка с огромным авокадо. 30 лет назад дети посадили косточку авокадо, которое стало расти. Я с ним никогда не расстаюсь. Ну а собаки меня любят бескорыстно – невзирая на то, что я могу быть толстой, непричесанной, неряшливо одетой. Одно время у меня было семь собак, которых я забрала из приюта.
— Что вы больше всего ценили в своих четырех мужьях – режиссере Робере Оссейне, летчике Жан-Клоде Бруйе, Володе Высоцком и знаменитом профессоре-онкологе Леоне Шварценберге?
— Прежде всего, они были все талантливы – каждый по-своему. Они с симпатией относились друг к другу, что случается крайне редко.
— Вашей руки и сердца добивались такие кинематографические гении, как Жан-Люк Годар, Марчелло Мастроянни, Марлон Брандо, Орсон Уэллс. Но все получили отпор.
— Нас связывали не любовь, а дружеские отношения.
— Но они за вами ухаживали, хотели…
— Кто не хотел? (смеется) Сегодня, когда я в 70 лет подписываю свои книги, ко мне подходят люди и говорят: «Я в вас был влюблен!» Я не воспринимаю это как нечто личное. Я была каким-то идеалом, которым все увлекались. Ну а Годар был моим другом, которого я по-прежнему люблю. Но я никогда не была в него влюблена. Кроме того, я всегда была верной женой. Все думают, что артисты кино занимаются только « этим». Совсем нет. Да, я нравилась Мастроянни, с которым мы вместе снималась. Но потом мы стали с Марчелло как брат с сестрой.
— Насколько я понимаю, что вы вообще отличаетесь супружеской верностью, но однажды признались, что закрываете глаза на любовные измены.
— Как же иначе жить? Речь идет не о том, чтобы закрывать глаза, а о том, чтобы прощать. Мужчины не могут не смотреть на других женщин. У них другой подход к жизни. Есть такая французская поговорка: «Макать перо в другую чернильницу». Но в итоге это не имеет никакого значения. Больно, конечно, но надо иметь мужество сказать: «Ну, хорошо, пусть будет так». Сегодня в 72 с половиной года мне легко так рассуждать, а в 20 лет я думала иначе. Однако я совсем не за свободу нравов. Сама я никогда никому не изменяла.
— Только что вышел в свет альбом фотографий « Россия вечная», для которого вы написали предисловие.
— Это история моих личных отношений с Россией. Я рассказала, как первый раз приехала в Россию в 1959 году, о своей жизни с Высоцком и о его смерти, о своем недавнем спектакле, который привозила в Россию. Двенадцать лет в Москве я жила как русская. В этой великой во всех отношениях стране люди живут иначе, чем во Франции. Меня привлекает русская необузданность во всем и, прежде всего, в проявлениях чувств.
— Вас отец воспитывал как мальчика и даже учил боксу. Наверное, поэтому у вас такой железный характер?
— Действительно, железный. Мой отец умер, когда мне было 13 лет. Он воспитывал меня так, чтобы я могла быть главой семьи, зарабатывать деньги, сделать карьеру. Словом, как мужчину. Все так и получилось после его смерти. Помню, в жюри Московского кинофестиваля, который в тот год возглавлял Сергей Герасимов, я была единственной женщиной. Мы спорили двенадцать часов кому присудить первую премию. Герасимов требовал дать «Войне и миру» Бондарчука. Я билась до тех пор, пока первый приз не поделили «Война и мир» и замечательный венгерский фильм «20 часов», посвященный событиям в этой стране. И когда мы закончили, Герасимов сказал мне: «Ну, ты крепкий орешек!»
— И при этом вы человек очень эмоциональный.
— Я всегда плачу, когда слушаю Марию Каллас или даже когда смотрю некоторые картины художников.
— Но вы же «крепкий орешек»?
— Вся прелесть жизни заключается для меня в том, чтобы внешне быть крепкой и твердой, а внутри – очень нежной и сладкой. Без этих эмоций я не была бы актрисой.
— Кто-то из парижских критиков назвал вас «тигрицей».
— Женщине приходится быть лучше и сильнее всех. Помимо своей карьеры, я всегда занималась своими детьми и мужьями. Всю жизнь я боролась и побеждала. У меня такой темперамент. Да и по китайскому календарю я тигрица.
— Сколько же вам было лет, когда вы исполнили свою самую первую роль?
— Два с половиной года. Я выступила в крошечном театре в парижском пригороде Клиши, где я появилась на свет, в спектакле моих родителей играла куколку. Номер готовила моя сестра, которой было лет девять. Меня поставили на стол, и мама спрашивала: «Что танцуешь, Катенька?» – «Польку, польку, маменька!» Отец: «Что за танец, Катенька?» – «Самый модный, папенька!»
— Рано же началась ваша карьера.
— А вы как думаете? В восемь лет я поступили в балетную школу парижской Оперы. Француженки меня звали «sale Russe » – «мерзкая русская». Я была сильной и их била. Но у меня были и друзья, с которыми я «обменивалась» кровью. Они хотели получить каплю крови русской, чтобы лучше танцевать. Я не жалею о том, что не состоялась моя карьера танцовщицы. Для балета я была слишком большой и, можно сказать, даже толстой девочкой.
— Я дважды вас видел а Париже в разных постановках в роли Любовь Андреевны Раневской в «Вишневом саде». По-моему, это ваша лучшая роль в театре. И вообще Чехов – это ваш автор?
— Он мой любимый писатель. Я постоянно его перечитываю. Я рада, что вам понравилась моя Любовь Андреевна, но мне кажется, что я совсем неплохо сыграла и Гертруду в «Гамлете». Недавно я записала на диске на французском чеховские рассказы «Скрипку Ротшильда» и «Барыню».
— Помню, вы увлекались Мариной Цветаевой и даже играли великого поэта в пьесе француженки Вероники Ольми «Переход»…
— О Цветаевой я многое узнала благодаря Белле Ахмадулиной. Однажды, выступая на сцене, она сказала: «А теперь я прочту о Марине». Я сжалась, стала красная, решив, что она будет читать обо мне. Но, конечно, это было о Цветаевой. Мы потом с Беллой вместе смеялись.
— После гастролей в Москве со спектаклем, посвященном Высоцкому, вы вышли на парижскую сцену в комедии «Дамские четверги» в роли Сони – русской женщины.
— Мне говорят, что эта роль словно написана специально для меня. Я, действительно, похожа на Соню – у меня же русские корни. Я тоже безалаберная, щедрая, богемная. И, конечно, по-прежнему люблю жизнь, несмотря на все испытания, которые выпали на мою долю. «Солнышко зашло. Пора выпить» – говорит Соня по-русски. Этих слов не было в пьесе – я их добавила. Время от времени я по ходу спектакля специально произношу некоторые фразы с русским акцентом и пою песню «Чарочка моя».
— У вас, кажется, было нешуточное соперничество с Брижит Бардо?
— Никакого соперничества. Она просто копировала меня и об этом сама рассказала. Я же начала сниматься намного раньше ее. Можно сказать, что я открыла новую эстетику. Я не гримировалась, была естественна и безыскусна. Никакая женщина не снималась тогда в платье без бюстгальтера, с распущенными волосами, обнаженная. Это был новый стиль. А Брижит с Роже Вадимом (известным режиссером русского происхождения, мужем Бардо – Ю.К.) пошли по моим стопам.
— В книге «От сердца к желудку» вы рассказываете о встречах с друзьями за обеденным столом – от Вишневской и Ростроповича до Тарковского. Вы мастерица готовить разные блюда – в том числе супы и борщи из репертуара русской кухни. Андрея Тарковского, например, кормили биточками, которые он очень любил.
— Тогда уже тяжело больной Тарковский лежал в моем доме. И я горжусь тем, что нам удалось добиться того, что выпустили из Советского Союза его сына Андрея и его тещу. Я ходила к советскому послу. А Леон сделал все, чтобы продлить ему жизнь, и Андрей смог закончить монтаж своего последнего фильма «Жертвоприношение».
— Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?
— Смотря какого мужчины! Скажем, Володе было совершенно все равно, что он ест. Так что не этим я его заманила (смеется). Но никакого секрета у меня нет.
— Какая главная черта вашего характера?
— Стремление добиться поставленной цели. Сегодня для меня главное – играть и писать. Я затворница в том смысле, что сижу дома, пишу, репетирую. Общаюсь с природой. В молодые годы много занималась спортом и до сих пор много езжу на велосипеде.
— К стене вашего дома в Мезон Лаффит примыкает конюшня.
— «Ах вы, кони мои, привередливые»… Я была наездницей, первой женщиной – жокеем в Мезон – Лаффите, где есть ипподром и три тысячи лошадей.
— Что в наши времена происходит в кино? Время великих звезд безвозвратно миновало?
— Из нас делали богинь. В свое время мы были недосягаемыми звездами, а теперь актрисы похожи на продавщиц в супермаркетах. Я совсем не презираю продавщиц, но таких прекрасных, недоступных и загадочных женщин, какими были мы, больше не существует. Есть хорошие французские актрисы – как Жюльет Бинош – миленькие, но не красавицы.
— Вы по-прежнему поете русские народные песни, которым вас научил отец?
— Конечно. (Поет) «За окном черемуха колышется, распуская лепестки свои. За рекой знакомый голос слышится, да поют всю ночку соловьи»…
— «Я больше уже ни в кого не влюблюсь, – сказали вы во французской телепередаче «Нельзя всем нравиться». – Я не хочу больше никаких романов… По крайней мере, не сразу».
— Если я добавила последние слова, то только из кокетства. Я действительно не хочу никаких романов. Меня это больше не интересует. Я вообще живу другой жизнью.
В ТЕМУ
«Очень любила шампанское, которое меня разлюбило»
Ответы Марины Влади на вопросник, который подготовил Марсель Пруст в начале ХХ столетия.
В чем для вас наивысшее счастье?
Быть с близкими, с теми, кого любишь.
Что вам больше всего удалось в жизни?
Супружество. Я была замужем за потрясающими мужчинами, которые, к тому же, удивительно хорошо ладили между собой.
Что для вас дороже всего в жизни?
Мои три сына – Игорь, Петр и Владимир.
Когда вы были больше всего счастливы в жизни?
В 1967 году, когда вместе с моими сестрами Элен Валлье, Одиль Версуа и Ольгой Поляковой играли в чеховских «Трех сестрах» на сцене парижского театра «Эберто».
О чем вы больше всего сожалеете?
О трагической гибели Владимира Высоцкого. Его смерть стала колоссальной потерей не только для меня, но и для всей России.
Какая главная черта вашего характера?
Может быть, мужество.
А главный недостаток?
В какой – то степени, лень.
Что вы больше всего цените в женщине?
Щедрость.
А в мужчине?
Ум.
Что вы поете под душем?
Русские народные песни, которым меня научил отец. Я их пела вместе со своими сестрами – на четыре голоса.
Ваш любимый поэт?
Обожаю поэтов! Но назову только одно имя: Марина Цветаева – великая русская поэтесса, женщина, наделенная страстным темпераментом, человек с трагической судьбой.
Какому напитку вы отдаете предпочтение?
Очень любила шампанское, которое меня разлюбило.
Что вы больше всего презираете в жизни?
Глупость.
А к чему вы проявляете снисходительность?
Это не про меня.
