Мистика в советском Ленинграде

Максим Замшев

У каждого, конечно, свой Петербург. Каждый помнит трепет первого приезда, первого знакомства и потом встраивает в себя город постепенно, по кусочкам, бесконечно собирая мозаику и так и не достигая чего-то устойчивого. В эти октябрьские погоды, когда ностальгия острее, когда уже миновала лицейская годовщина и листья облетели, вспоминаются мне места в городе, по которым собирал его я. А Петербург для меня – это вторая малая родина. Однако об этом позже…

Каждое место в городе как лейтмотив в операх Вагнера. От первого появления в твоей жизни оно постоянно повторяется в разных вариациях и в разных ландшафтных инструментовках. И в каждом таком появлении есть реальность, а есть мечты и фантазии.

Мой Петербург давно превратился в некий клубок реального и нереального. Моя военная срочная служба проходила в частях знаменитой Военной медицинской академии им. С.М. Кирова, рота охраны, военный оркестр, последний советский военный парад 7 ноября, в котором мне довелось участвовать, раннее взросление вкупе с бездумным озорством. Академия расположена около Финляндского вокзала, или Финбана. Тогда, в 1990 году, Выборгская сторона выглядела мрачновато. Вероятно, ощущала умирание государства рабочих и крестьян. Сторона, где в начале двадцатого века жили рабочие, уже таковой не была, лишь память о фильмах о легендарном Максиме в исполнении Бориса Чиркова ещё тревожила старшее поколение. Солдатские будни нелегки и мало поэтичны, но сейчас, спустя больше 35 лет, попадая в этот район, воспоминания становятся остры и легки. И уже не помнишь, что чувствовал тогда, а что память поэтизировала. Почему-то все эти годы пытаюсь представить Ленина, который прибыл на Финляндский вокзал. Думал ли он, что ему сперва поставят тысячи памятников, сделают новым богом, положат в Мавзолей в Москве, а потом на территории, которую он создал в виде Социалистической Республики Украина, начнут воевать с его памятниками с яростью, явно достойной лучшего применения. Но так явно видишь хмарь того времени и маленького решительного вождя…

При СССР проспект Карла Маркса переходил в проспект Энгельса, теперь первый переименовали в Большой Сампсониевский… А Энгельса оставили… Приметы половинчатости нашего времени. Так, Марат, тип весьма спорный, никому не помешал, а вот Пётр Лавров, на улице имени которого меня впервые остановил военный патруль, не угодил новым властям. Если возвращать исторические названия, то везде. Такое ощущение, что есть кто-то тайный, который одни улицы тогда разрешил переименовывать, а другие – нет. Однако конспирология – ложный для нас путь.

Сейчас парад в сознании твёрдо ассоциируется с 9 Мая, но тогда, в СССР, он проходил 7 ноября, а 9 Мая только по круглым датам. Несчастные солдаты оркестра с ужасом ждали года, на который выпадало два парада. Тогда тренировки, строевая подготовка, репетиции, ночные репетиции на Дворцовой умножаем на два. Мне повезло, я призвался в июне 1990 года. Мой первый и последний советский военный парад 7 ноября 1990 года. Дворцовая площадь… В названиях уже что-то ошеломительное. Парад по случаю годовщины Октябрьской революции на Дворцовой площади, где стоит главный дворец тех, кого свергли. А до этого была история с чисто петербургской мистикой. На одной из последних ночных тренировок я так устал, что решил не бежать со всеми в сторону улицы Халтурина (ныне Миллионная), чтобы загрузиться в автобус и отбыть в казарму, на проспект Маркса, ныне Большой Сампсониевский. Замечу, что я тогда был ещё молодым солдатом и не перевалил рубеж года службы, после которого обретаешь какие-никакие права. Должен был бежать, но не побежал. Пришёл спокойным шагом, кое-какие автобусы из других частей ещё загружались, а наш уехал. Я не волновался. Как солдата можно потерять? Вернутся – никуда не денутся. Тем более у меня с собой даже военного билета нет (паспорт, кто не знает, у советского солдата отбирали ещё в военкомате и до кучи выписывали из квартиры). В итоге все автобусы отправились к своим «портам приписки», я остался один-одинёшенек.

Осень, холод, 4 часа утра, мрачные нависающие здания, которые вот-вот бросятся на тебя. Пойдёшь пешком – ты дезертир, поскольку формально без увольнительной разгуливаешь ночью по городу, до телефонного автомата далеко, да и они в то время, как правило, были сломаны. Советский человек всю свою ненависть к власти почему-то выражал, разбивая фонари и телефонные будки. Как тут не услышать голоса из прошлого или какие-нибудь внутренние голоса? В руках у меня мой инструмент, духовой альт, и внутри меня молодость и тоска. Я не спеша, ведомый чем-то непонятным, возможно, внутренним голосом (надо было всё-таки искать телефонную будку), размышляя о невесёлом выборе и том, что будет теперь со мной, вернулся на Дворцовую и сел на ступеньки Эрмитажа. Холод и мелкий дождь терзал нас обоих, Эрмитаж и меня, но Зимний дворец был явно к этому привычнее. Из сложно теперь уже осмысливаемых побуждений я дунул в альт, это, как сейчас помню, была нота «фа». Тянул её как мог долго. Пустая площадь с её Главным штабом срезонировала странным образом, звук превратился почти в сирену.

Минут через пять, так же не спеша, как я до этого, с улицы Халтурина проследовал ко мне милицейский наряд. В то время милиция и армия не были большими друзьями, все это знали. Услышав мою историю, патрульные стали дико, не без мистического холодка, хохотать. Сжалились надо мной, отвели в отделение, где шумно резались в карты разгорячённые дежурные, дали бутерброд с колбасой, дали позвонить. В итоге один из моих сослуживцев, переодевшись в гражданское, пришёл за мной. Я до сих пор не понимаю зачем – он был одного со мной призыва, никакого права никого ниоткуда забирать, разумеется, не имел, но милиционеры с радостью меня ему передали. Видно, просто так отпустить – даже для тех безумных времён – не комильфо. Попадись мы ночному патрулю – один срочник в форме без документов, а другой – в гражданке, отправились бы в дисбат, как пить дать. Но мистика не всегда кончается плохо. Нам повезло, и мы спокойно дошли.

О ночной осенний Ленинград той поры! Сколько в тебе было печали, и силы, и памяти. Мы дошли до площади Суворова, потом по Кировскому мосту (ныне Троицкому), краешком набережной проскочили до моста Свободы (ныне Сампсониевский), что ведёт с Петроградской на Выборгскую, с нами вместе уже покачивались и лениво шипели на остановках первые трамваи. По дороге сослуживец рассказывал, как меня хватились, как искали по казарме и потом, осознав, что меня нет, поняли, что дело швах. Мой звонок из отделения для них был счастьем. В случае происшествия наказали бы всех, как не раз бывало до этого и после этого. Начальство так ничего и не узнало.

Помню, что в то утро мы, голодные, съели пачку сухих макарон. Разогреть было не на чем. Электроприборы в армии тогда были запрещены. Если и удавалось надыбать где-то кипятильник, его быстро находил старшина и изымал. Завтраки тех времён в Советской армии были уже разворованы начпродами, многочисленными бабушками-поварихами, страдающими от карточной системы. Поэтому рассчитывать на то, чтобы на завтраке утолить голод, было так же абсурдно, как и на то, что срок службы сократят с двух до полутора лет. Сократили в итоге, но уже через год после моего дембеля.

А что память выдаёт о том параде? Да, тяжело очень, ноги стёрты, всё болит, но ощущение счастья, когда начальник оркестровой службы гарнизона подполковник Ущаповский взмахнул руками, и мы молодые в парадных шинелях с аксельбантами грянули «Встречный марш» Чернецкого, осталось и перебило всю муть, грязь и ошибочность того времени, заблуждения нас самих, что всё зло – это коммунисты и СССР, и вот-вот «свобода нас встретит радостно у входа». Свобода нас не встретила до сих пор, хотя СССР давно уж нет!

Много ещё мест, которые сцеплены с памятью в Ленинграде-Петербурге навсегда. Но о них разговор впереди.