Алексей Лызин
Говорить о шотландской литературе — значит сразу вступать в область сложных культурных и политических различений. Слишком долго в массовом сознании и в академической среде существовал соблазн рассматривать её как региональный вариант или живописное ответвление литературы английской. Такой подход является не просто упрощением, но фундаментальной ошибкой, игнорирующей как волю самого народа, так и объективные культурно-исторические реалии.
Шотландия обладает уникальным лингвистическим ландшафтом. Это одна из немногих наций Европы, чья литературная традиция исторически формировалась на трёх языках: гэльском (кельтском языке Хайленда – Highland), скотсе (германском языке Равнинной Шотландии – Lowland, развившемся параллельно английскому) и собственно шотландско-английском (Scottish English). Эта тройственная языковая природа создаёт не просто «дополнительный колорит», а формирует совершенно иную оптику, иные ритмы мысли и способы описания мира.
Значимость этой самостоятельности признана и на международном уровне. В рамках автономии и культурного разнообразия, подчёркиваемых в документах ООН, Шотландия рассматривается как носитель особого культурного кода. Шотландский язык (скотс) и гэльский язык официально признаны региональными языками или языками меньшинств, что юридически закрепляет их отдельное существование от английского. Следовательно, и литература, созданная на этих языках или впитывающая их структуру мышления, не может быть простым приложением к истории английской словесности.
Исторический путь Шотландии – череда войн за независимость, Реформация, Уния корон (1603) и, наконец, Парламентская уния с Англией (1707) – создал уникальный прецедент: нация, потерявшая государственность, но сохранившая (и даже парадоксальным образом усилившая) свою культурную идентичность. Литература в этих условиях стала не просто искусством, а формой национальной памяти, полем битвы за идентичность и способом существования «воображаемого сообщества».
Разумеется, было бы наивно отрицать колоссальное взаимовлияние. Английский язык стал для многих шотландских авторов окном в мир, а английская литературная традиция – мощным источником форм и идей. В свою очередь, трудно представить себе мировую литературу без шотландцев Роберта Бернса, изменившего поэтический язык Европы, или Вальтера Скотта, подарившего миру жанр исторического романа. В XX веке шотландский модернизм (Хью МакДиармид) и послевоенный реализм (Ирвин Уэлш, Джеймс Келман) оказали огромное обратное влияние на литературу на английском языке в целом. Иными словами, шотландская литература предстаёт перед нами как суверенный и самобытный пласт мировой культуры.
История шотландской литературы – это история выживания и постоянного перерождения. Её история – это не история провинциализма, а история напряжённого, часто мучительного, но невероятно плодотворного диалога культур. Чтобы понять её уникальность, нужно смотреть на неё не как на прямую линию, а как на сложную ткань, сотканную из трёх языковых нитей, каждая из которых то выходит на первый план, то уходит в тень, но никогда не исчезает полностью. И начинать этот разговор нужно с факта, который переворачивает привычные представления: литературная традиция на территории Шотландии древнее английской.
В самом начале, в раннем Средневековье, голос Шотландии звучал на гэльском. Это был мир кельтских бардов, саг и эпических сказаний, которые веками передавались устно.
Когда речь заходит о древнейшей поэзии Британии, первым обычно вспоминают англосаксонского «Беовульфа». Но на севере острова, в Старом Севере (Yr Hen Ogledd), существовала традиция, которая как минимум не моложе, а возможно, и старше. Её величайший памятник – поэма «И Гододин» (Y Gododdin). Это произведение, сохранившееся в рукописи XIII века, но восходящее к устной традиции VI–VII веков, посвящено трагической битве при Каттерике (около 600 года н.э.), в которой воины племени гододин (живших на территории современного Лотиана и около Эдинбурга) пали в неравной схватке с англосаксами.
«И Гододин» – это не просто поэма, это погребальный плач и героический эпос, написанный на древневаллийском (кимрском) языке, который был языком большей части кельтской Британии до прихода саксов. И здесь кроется важнейший парадокс: древнейшая «шотландская» литература написана на языке, который сейчас является валлийским, потому что в ту эпоху на территории современной Шотландии говорили на кельтских языках, близких к валлийскому. Гэльский язык придёт позже, из Ирландии. Но факт остается фактом: первое великое произведение литературы, созданное на земле Шотландии, воспевает гибель бриттских героев в борьбе с теми, кто позже станет «англичанами». Строчка из этой поэмы – «Он кормил чёрных воронов на стенах крепости, хотя он не был Артуром» и возможно, является самым ранним упоминанием короля Артура в мировой литературе.
Вслед за этой архаической, бриттской традицией, на сцену выходит гэльская культура. С VIII–IX веков начинается экспансия гэльского языка из Ирландии. Скотты (гэльское племя) объединяются с пиктами и создают королевство Альба. Гэльский становится языком власти, церкви и высокой культуры. Здесь формируется уникальный институт профессиональных поэтов – олламы (ollaimh) и барды, донесшие до нас саги о Финне Маккуле и его воинах (фианах), религиозной и любовной лирики и прошедшие многолетнее обучение в строгих поэтических школах. Эти школы, существовавшие как в Ирландии, так и в Шотландии, готовили поэтов, владевших сложнейшими метрическими формами и сохранявших генеалогии и историю кланов.
К сожалению, от ранней гэльской поэзии Шотландии сохранилось немного – рукописи гибли в войнах, а устная традиция была хрупкой. Но те крупицы, что дошли до нас, позволяют судить о масштабе традиции – именно из неё позже вырастет феномен Оссиана.
Одна из ключевых фигур рубежа XII–XIII веков – Мюрхедах Альбанах Мак Роберт (Muireadhach Albanach). Его прозвище «Albanach» означает «Шотландец», что указывает на его происхождение из западного Хайленда. Он принадлежал к знаменитому роду бардов Мак Роберт (Mac Robhartaigh) и получил классическое поэтическое образование в Ирландии…
…До нас дошло несколько его стихотворений, и они бесценны как редкий образец ранней шотландско-гэльской поэзии. Самое известное – «A Mhuire, a Mhathair nan Gras» («О Мария, Матерь благодати») – религиозная поэма, обращенная к Деве Марии. Но ещё интереснее его светские стихи, например, обращение к собственному зубу, вызывающему боль, где высокий стиль поэзии бардов неожиданно встречается с бытовой жалобой – живой голос человека через восемь веков…
…К сожалению, подавляющее большинство имён и текстов этой традиции утеряно. Но те немногие, что сохранились – как стихи Мак Роберта – позволяют нам заглянуть в мир, где поэзия была не развлечением, а профессией, ремеслом и служением, передававшимся из поколения в поколение.
С XIV века, после войн за независимость, на авансцену выходит третий голос – голос скотса, германского языка равнинной Шотландии, развившегося из северного диалекта древнеанглийского параллельно с английским языком юга, но самостоятельно. Джон Барбор, архидиакон Абердина, создаёт около 1375 года эпическую поэму «Брюс» (The Brus). Это подробное повествование о короле Роберте Брюсе и его полководце Джеймсе Дугласе, основанное на свидетельствах очевидцев и, возможно, документах. Барбор закладывает основы национальной идеологии, формулируя знаменитый тезис: свобода стоит того, чтобы за неё сражаться, а «истинная свобода» (freedom) – высшее благо, данное Богом. Примерно через сто лет, в конце XV века, выступает фигура гораздо более загадочная и спорная – Гарри Слепой (Blind Harry), странствующий поэт. Его эпическая поэма «Уоллес» (The Wallace) посвящена другому национальному герою – Уильяму Уоллесу. И здесь мы вступаем на зыбкую почву, где история встречается с мифом. Гарри писал спустя почти двести лет после смерти Уоллеса (казнён в 1305 году), опираясь главным образом на устные предания, народные баллады и, вероятно, собственную фантазию.
Современные историки относятся к «Уоллесу» как к художественному вымыслу на историческую тему, а не как к достоверному источнику. Поэма изобилует легендарными эпизодами, гиперболами и анахронизмами. Уоллес у Гарри предстаёт не просто человеком, а былинным героем-великаном, почти непобедимым воином. Именно в этой «недостоверности» – ключ к колоссальной культурной роли поэмы. Если Барбор создавал героическую историю для знати и при дворе, то Гарри обращался к народу, создавая миф, который оказался сильнее фактов…
…Кульминацией средневекового периода становится «золотой век» XV–XVI столетий. При королевском дворе расцветает блестящая поэзия так называемых «шотландских чосериадов» (хотя они не просто подражали Чосеру, а создали собственную, более архаичную и энергичную традицию). Роберт Генрисон мрачно и мудро переосмысливает античные мифы в «Завещании Крессиды». Уильям Данбар, виртуоз языка, создаёт полные средневековой фантасмагории стихи, такие как «Танец семи смертных грехов». А Гэвин Дуглас совершает титанический труд — перевод «Энеиды» Вергилия на скотс, доказывая, что этот язык способен на высочайшие поэтические свершения. Таким образом, к моменту, когда в Англии только формировался литературный стандарт на основе лондонского диалекта, Шотландия уже имела позади как минимум шесть столетий письменной (и многие века устной) традиции – от героических элегий «И Гододина» до изощрённой придворной лирики Данбара…
…С XIV века начинает набирать силу другой голос – голос скотса, языка равнинной части страны, родственного английскому, но развивавшегося самостоятельно… При королевском дворе расцветает блестящая поэзия «шотландских чосериадов»: Роберт Генрисон мрачно и мудро переосмысляет античные мифы в «Завещании Крессиды», а Уильям Данбар создаёт виртуозные, полные средневековой фантасмагории стихи, такие как «Танец семи смертных грехов». Гэвин Дуглас совершает титанический труд, переводя «Энеиду» Вергилия на скотс, доказывая, что этот язык способен на высочайшие поэтические свершения.
XVI век приносит Реформацию. Джон Нокс и его движение, сосредоточенные на религиозной полемике, вытесняют изящную придворную поэзию. Но настоящий удар ждал Шотландию впереди. Уния корон (1603), когда король Шотландии Яков VI унаследовал английский престол и переехал в Лондон, а затем и Парламентская уния (1707) лишили страну политической самостоятельности и, что ещё важнее, – королевского двора как центра культуры. Элита начинает ориентироваться на Лондон, скотс и гэльский языки оттесняются на периферию, становятся языками простолюдинов и горцев. Начинается долгая «эпоха англизации», когда шотландская литература рискует превратиться в бледную тень английской.
Однако именно из этой народной, «простонародной» среды происходит возрождение. Интеллектуалы начинают собирать фольклор, понимая, что культура может исчезнуть навсегда. Аллан Рамзи публикует старые шотландские стихи, подготавливая почву для главного гения этой эпохи.
В 1760-х годах происходит событие, потрясшее всю Европу: Джеймс Макферсон публикует «Поэмы Оссиана», которые он выдает за переводы с гэльского языка древнего барда III века. Это была грандиозная литературная мистификация (хотя споры о степени подлинности не утихают до сих пор). Оссиан повлиял на Гёте, Наполеона, Блейка и весь европейский романтизм, создав образ суровой, героической Северной древности. И хотя Макферсона уличили в подделке, сам факт того, что этот миф был с таким энтузиазмом принят, говорит о глубочайшей потребности Европы в кельтском голосе.
Имя Роберта Бернса – следующий этап. Крестьянин-поэт, он не просто пишет на скотсе – он возвращает языку жизнь, страсть, юмор и философскую глубину. Бернс соединяет народную песенную традицию с виртуозной техникой, создавая стихи, которые знает наизусть каждый шотландец. Его «Честная бедность», «Любовь, как роза, роза красная», «Джон Андерсон, мой милый Джон» – это не просто поэзия, это кодекс человеческого достоинства, понятный любому народу.
Почти одновременно с ним творит Вальтер Скотт. Он совершает переворот, не столько «изобретая» исторический роман (были предшественники), сколько превращая его в доминирующий жанр европейской литературы. В «Уэверли», «Роб Рое», «Пуританах» он исследует главную травму шотландской истории – столкновение патриархального горского мира с миром буржуазным, рациональным, британским. Скотт открывает Шотландию для всего мира, но одновременно и создаёт её романтический образ (замки, тартаны, кланы), но одновременно и мифологизирует её, закладывая основу для будущих споров о том, что есть «подлинная» Шотландия.
XIX век после Скотта во многом проходит под знаком эпигонства и сентиментальности. Возникает так называемая «капустническая школа» (Kailyard School) – направление сентиментальной, идеализированной прозы о деревенской жизни. Дж. М. Барри (будущий автор «Питера Пэна», но начинавший с таких романов, как «Эдинбургское окно») и его последователи (Ян Макларен, С.Р. Крокетт) рисуют Шотландию как тихую, богобоязненную провинцию, где все проблемы решаются с помощью доброго пастора и деревенской общины.
Это был уход от реальности – от стремительной индустриализации, роста городов Глазго и Эдинбурга, острых классовых конфликтов. И реакция не заставила себя ждать. Уже в конце XIX века Джордж Дуглас Браун в романе «Дом с зелёными ставнями» (1901) жестоко высмеял «капустническую» идиллию, показав тёмную сторону провинциальной жизни.
Начало XX века стало временем взрыва. Шотландский ренессанс – это сознательная попытка вырвать культуру из провинциальной спячки, вернуть ей европейский масштаб, интеллектуальную мощь и языковую дерзость. Центральная фигура здесь – Хью МакДиармид (настоящее имя Кристофер Грив). Он делает невероятное: создаёт «синтетический скотс» (Lallans) – литературный язык, вобравший в себя все диалекты и архаизмы, чтобы на нём можно было говорить о сложнейших вопросах модернизма, марксизма, психоанализа. Его поэма «Пьяный человек смотрит на чертополох» (1926) – это национальный эпос, переплавленный в горниле философии и политики XX века.
Рядом с МакДиармидом работает Нил Ганн, ищущий в кельтской духовности и суровой природе Хайленда альтернативу бездуховности современного мира (роман «Серебряный поток»); а также – Эдвин Мюр, который, напротив, критикует национальные мифы и призывает смотреть на шотландскую проблему трезво (эссе «Шотландия 1941»); Льюис Грассик Гиббон (псевдоним Джеймса Лесли Митчелла), который в трилогии «Шотландская тетрадь» (включая «Песнь заката») даёт суровую, лишённую сентиментальности правду о жизни на северо-востоке, создавая одни из самых сильных женских образов в литературе и, конечно, поэты, работавшие на гэльском, прежде всего Сорли Маклин (Somhairle MacGill-Eain) – фигура мирового масштаба, доказавшая, что древний язык Хайленда может звучать абсолютно современно и решать сложнейшие экзистенциальные задачи.
После Второй мировой войны поэзия продолжает цвести – Норман Маккейг, Иэн Кричтон Смит, Джордж Маккей Браун (оркнейский цикл) находят новые интонации на стыке лирики и местной традиции. Но главное слово постепенно переходит к прозе, и теперь это голос города: космополитичная, обращённая к миру Мюриэл Спарк выбирает не Глазго, а чопорный Эдинбург и создаёт виртуозный психологический роман «Мисс Джин Броди в расцвете лет» (1961), где за внешним благополучием и респектабельностью скрываются опасные страсти, фашизм и предательство.
Последние десятилетия XX в. (1980–1990-е гг.) стали настоящей литературной революцией. Работы Ирвина Уэлша, Аласдера Грея, Джеймса Келмана взрывают литературный мир, заговорив на языке эдинбургских окраин, создавая постмодернистские шедевры и произведения в радикальном минимализме.
Сегодня шотландская литература разнообразна как никогда.
Это – и экспериментальная проза Али Смит, чутко реагирующая на политическую повестку; пронзительные драматические произведения в духе классики Дугласа Стюарта; психологическая проза, соединенная с детективом Кейт Аткинсон в цикле про Джексона Броуди; и психологические исследования современного человека Эндрю О’Хэган на фоне шотландских пейзажей, а криминальный жанр прочно ассоциируется с Шотландией благодаря Иэну Рэнкину (цикл об инспекторе Ребусе, Эдинбург) и Вэль Макдермид (острые психологические триллеры).
Оглядываясь на этот путь – от героических элегий «И Гододина», сложенных на древнебриттском языке в VI веке, до постмодернистских романов XXI века, – видишь главное: шотландская литература всегда строилась на напряжении…
…Она никогда не была и не будет «частью» английской литературы. Она была её постоянным собеседником, оппонентом, соперником и вдохновителем. Шотландская литература – это голос нации, которая потеряла государственность, но обрела голос, и этот голос оказался громче, чем у многих империй.
И сегодня, сохраняя свою языковую смелость, социальную остроту и мифологическую глубину, она продолжает доказывать: малая нация способна создавать искусство мирового масштаба. Просто потому, что ей есть что сказать.
Публикуется в сокращении