Мой бойфренд – Маяковский

Светлана Василенко

Родилась в 1956 году. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького и Высшие сценарные и режиссёрские курсы. Автор книг «Звонкое имя», «Шамара», «После войны» (в соавторстве с А. Яхнисом), «Русалка с Патриарших прудов», «Дурочка», «Проза в столбик», «Капустин Яр», «За сайгаками» и др.  По сценариям Светланы Василенко поставлены фильмы: «Некрасивая», «Шамара», «Горячев и другие», «Простые истины», «Ботинки из Америки», «Случайный взгляд» и др. Лауреат премии «Лучшая европейская книга года» (Чехия), премии журнала «Новый мир», премии имени Владимира Набокова, Горьковской литературной премии, первой премии Берлинского института, Международной премии им. Фазиля Искандера. Обладатель Высшего приза им. Сергея Эйзенштейна (Германия).  Произведения переводились на английский, немецкий, итальянский, французский, польский, чешский, исландский, голландский, финский, белорусский, казахский, узбекский, японский, китайский, корейский, хинди языки.

В ранней юности я очень любила Маяковского. У меня был такой огромный том его избранных произведений в 600 страниц (да, собственно, он и сейчас передо мной, вот его выходные данные: Государственное издательство детской литературы Министерства просвещения РСФСР. – М., 1956). Зачитывалась его поэмой «Облако в штанах», где он:

Мир огромив мощью голоса,

иду – красивый,

двадцатидвухлетний.

И вот его такого – 22‑летнего, глазастого, с вывернутыми губами, со стриженой башкой – я обожала. После школы приехав в Москву из закрытого военного астраханского городка Капустин Яр, чтобы поступать на психологический факультет МГУ, я первым делом пошла в Музей Маяковского. В узкой комнате, где только и помещалась кровать Маяковского, долго разговаривала с музейными работницами – молодыми филологическими девушками. Одна из них тоже, как и я, была влюблена в Маяковского: ему она мечтала посвятить всю свою жизнь. Она и выделялась из них из всех: один глаз у неё был смеющимся и светло-карим, второй же грустным и тёмно-зелёным.

Не поступив на психологический факультет МГУ, я, недолго думая, устроилась в Москве на почту почтальоном и заодно поступила на вечернее подготовительное отделение филологического факультета того же самого МГУ. В шесть утра я разносила по Большой Черкизовской улице письма, газеты, журналы и, пока шла от дома к дому, декламировала стихи любимых поэтов: Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Велимира Хлебникова, Беллы Ахмадулиной, Юнны Мориц... Но больше всего, конечно, я любила читать вслух Маяковского:

Это было,

было в Одессе,

«Приду в четыре», – сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять...

– читала я, и священные мурашки пробегали у меня по спине от этого накала страсти поэта, совершенно, казалось, не умершего, не застрелившегося, совершенно даже напротив – сверхживого, до одури влюблённого, да так, что его любви хватило бы на всё человечество.

После работы ездила каждый вечер на Вернадского, где стоял корпус гуманитарных факультетов МГУ, слушать лекции. А потом возвращалась на метро поздно вечером через всю Москву на «Щёлковскую», в общежитие, где жили работники связи: почтальоны, телеграфистки, операторы и даже одна начальница почтового отделения. Общага наша была простой трёхкомнатной квартирой в жилом доме, расположенной на первом этаже. Я жила в просторной большой комнате ещё с двумя девушками-почтальонками, не поступившими в институты: одна – Нина из Арзамаса-16 – поступала в театральный, другая – Наташа из Мангышлака – в нефтехимический.

Удивительно, что те города, из которых мы приехали в Москву, представляли военно-промышленный комплекс нашей тогдашней страны – СССР: в Мангышлаке добывали урановую руду для ядерного оружия, в Арзамасе-16 делали атомную бомбу, а в Капустином Яре запускали ракеты с ядерными боеголовками.

И у Нины, и у Наташи были парни, или, как сказали бы сейчас, бойфренды. У Нины – баскетбольного роста, с длинными руками, ногами студент МИФИ, приехавший из Арзамаса-16. У Наташи тоже был парень из её города, учившийся в нефтехимическом, куда она поступала. У меня парня не было. Меня раздражало, когда меня спрашивали, есть ли у меня парень? «Нет, и не надо», – отвечала я.

Он мне и не нужен был тогда, настолько ярко я жила внутри себя. Любовь была бы для меня в то время, как война, разрушительна и уничтожила бы мой прекрасный город, который я построила в своей душе: с работой, которая мне очень нравилась, подругами, с которыми мне было интересно разговаривать, особенно с Ниной, учёбой, которая была мне необходима, как витамин роста, Москвой с её пушкинским Музеем изобразительных искусств, театром Эфроса на Малой Бронной и балетом в Кремлёвском Дворце съездов и, главное, – с Поэзией, которая была, как я считала тогда, выше Любви, выше всего на свете. Скрывать нечего – я писала тогда стихи. Поэтому молодых людей, которые стихов не пишут, я просто не замечала. Они приходили и уходили: Лёня из Соликамска, Норик из Октемберяна, Гендос из кулинарного училища, Ахмед из МИСИ, Володя из Школы-студии МХАТ… С ними мне было не-ин-те-рес-но.

И вот однажды мне приснился сон. Словно бы сижу я в комнате в общежитии. И комната вся солнечная, радостная. И вдруг в раскрытое окно по перекинутой через подоконник доске заходит Маяковский, тот, которого я так обожала: огромный, молодой, 22‑летний, губастый, рукастый, с побритой налысо башкой, в какой-то клетчатой рубашке… И заходит так, словно бы мы с ним уже давно знакомы. Он снимает рубаху и говорит мне: «Зашей!» И я, млея от нежности, опустив глаза, латаю его рубаху, которая пахнет им, его телом, его мужским потом. Он пристально по-мужски смотрит на меня. Я чувствую его взгляд темечком и всей своей кожей. Он надевает рубаху, и мы идём с ним гулять. Гулять мы идём не куда-нибудь, а в село Михайловское Псковской губернии. Купаемся в реке Сороть. Ныряем. А там гипсовая голова Пушкина на дне лежит. И вдруг, увидев нас, гипсовый Пушкин как улыбнётся! И мы с Маяковским выныриваем. И по его восхищённому взгляду я понимаю, что выдержала какое-то странное испытание, что Пушкин меня принял, а значит, и они все, поэты, тоже.

Проснулась я в небывалом счастье, по уши влюблённая не просто в поэта, а в 22‑летнего парня по фамилии Маяковский, который тоже, оказалось, ко мне неравнодушен: к самому Пушкину в гости водил!

Сон этот был не совсем сном. Запомнился на всю жизнь. Он и был словно бы куском моей главной, моей настоящей жизни.

С той поры, когда меня спрашивали, есть ли у меня парень, я отвечала утвердительно: «Есть».

– А зовут как?

– Володя, – отвечала я и улыбалась.

Поздравляем Светлану Владимировну Василенко с красивой датой! Желаем крепкого здоровья, всевозможных радостей и новых прекрасных произведений!