Александр Чашин
Родился в Магадане в 1976 году. Кандидат юридических наук, почётный адвокат Магаданской области, президент Адвокатской палаты Магаданской области. Прозаик, драматург, поэт. Член Союза писателей России. По произведениям А.Н. Чашина в Магаданском областном музыкальном и драматическом театре поставлены два спектакля: «Днепр течёт в Россию» (2023) и «Чай с бергамотом» (2024). Публикуется в журнале «Русское эхо», альманахе «На Севере Дальнем», в газете «Заря Севера». В 2023 году провёл авторские творческие вечера в Генеральном консульстве РФ на о. Пхукет (Таиланд) и в Посольстве РФ в Республике Куба (Гавана).
Мышку звали Лиза. Она была хорошенькая, серенькая, с острыми глазками и розовыми ладошками. Именно с ладошками, хотя их принято называть лапами, если у живого существа есть пальцы, но это не человек. Лизу мы купили в зоомагазине. Не хотели покупать. Не именно её, а вообще не хотели покупать мышь. К этим маленьким животным предвзятое отношение. Потому что они грызуны, потому что, сами того не желая, переносят всякие болезни. Потому что у них хвостики не пушистые. Даже ругательство такое есть – мышь. Другое дело – кошечка, котёночек, киска. Это комплимент, особенно для девушки. Назвать же девушку мышкой – большой риск. И всё же, преодолев некоторую брезгливость, мы с женой пошли совершать покупку мыши. Точнее – пары мышей. Не для души и не в качестве таких животных, которых принято называть компаньонами. В том было дело, что наша дочь в школе хотела участвовать в конкурсе научных проектов. Не просто участвовать, конечно, а победить в нём. Вот жена и придумала поставить научный эксперимент над двумя мышами. Одну кормить продуктами экологически чистыми, а другую – экологически грязными. Кто дольше проживёт. Для этой цели приобрели, кроме мышек, тестер нитратов и толстую тетрадь для ведения дневника наблюдений.
Эксперимент не задался с самого начала. В магазинном аквариуме в разных живописных позах пребывало десятка два мышей: белых, серых, белых с серыми пятнами и серых с белыми пятнами. Белые мне сразу не понравились – их красные выпученные глаза ничего приятного не выражали. Зато, когда на меня посмотрела моя будущая Лиза, я сразу в неё влюбился. По-настоящему, всей своей человеческой мужской душой. Она стояла, оперевшись передними лапками на прозрачное стекло, смотрела прямо мне в глаза и что-то говорила на своём, мне не понятном. Я сразу забрал её. С ней мы прихватили ещё мальчика – очень солидного мышонка, важного, степенного, спокойного. Его звали Иван Петрович. Почему так? Потому что на аквариуме висел ценник, на котором, кроме стоимости было написано «Иван Петрович». Это, конечно же, предприниматель, торгующий животными, просто его фамилия на ценник не поместилась. Ну что же, Иван, значит, Петрович и будет.
Неудача эксперимента крылась в том, что, притащив этих двух созданий домой, мы так и не решились одного из них кормить овощами и фруктами с нитратами и пестицидами. Жалко стало. В итоге провели другой эксперимент, для которого я сделал лабиринт с прозрачной крышей и несколькими запирающимися на малюсенькие шпингалеты дверками. Иван Петрович на глазах изумлённой школьной комиссии уверенно пробрался по извилистым ходам и отпер дверцу, за которой томилась в неволе его подружка. Так моя дочь опытным путём доказала наличие у мышей эмпатии и получила диплом за первое место. А Иван Петрович и Лиза так и остались жить с нами.
Насколько это умные и эмоциональные существа – знают, наверное, только те, кто сам жил с мышками, держал их в руках, давал забираться на плечо. Лиза очень любила вскарабкаться именно на плечо, особенно ко мне, и так кататься весь вечер. Куда я, туда и она. И всё насвистывала мне что-то на ухо. Иван Петрович такими глупостями не занимался. Он делал запас продуктов, чистил Лизе её серую шерсть и даже научился сам менять опилки в своей клеточке. Мышек можно было даже не запирать – они просто уходили к себе спать.
Однажды, когда я пришёл с работы, Лиза меня не встретила. Это встревожило меня, вдруг приболела. Я нашёл её в клетке, а точнее – в маленькой деревянной избушке внутри клетки. Она завалила вход огромным количеством сосновых опилок и спряталась внутри. Лиза вынашивала и ждала потомство. Через положенное время она откопала вход в избушку, а внутри копошилось множество слепых и голеньких новорождённых мышат. Потом мы посчитали – их было четырнадцать. Ума не приложу, как это существо, умещающееся в кулаке, смогло дать такое многочисленное потомство. Мышата стали подрастать, покрылись пушком, потом шёрсткой.
Двенадцать из них были совершенно обыкновенными, а двое – не были. Одна из родившихся самочек отличалась удивительной красотой. Даже мех у неё был и не серый, и не белый, а вроде как немного голубоватый. Все черты её были прекрасны. И Лиза это хорошо понимала. Она нянчила эту свою доченьку больше всех. И хвасталась ей перед нами, показывая своё сокровище, которое осторожно держала на вытянутых лапках. Лиза очень гордилась этой красавицей.
Ещё был тот, которого мы назвали Четырнадцатый. Это была полная противоположность красавице. Какой-то несуразный, угловатый, долговязый мышонок, неопределённо грязного оттенка, отличавшийся неугомонным характером. В любое время суток он не спал, носился везде, ко всем приставал, всё исследовал, в том числе на зуб. Лиза постоянно бегала за ним, хватала в охапку и несла к остальному пищащему семейству. Но сколько бы она ни пыталась запихать его в избушку к остальным, он тут же вылазил из какой-нибудь противоположной щели и бежал всё нюхать, грызть и таскать с места на место. В какой-то момент от такой деятельности Четырнадцатый полностью облысел. На его тщедушном тельце не осталось ни малейшего клочка шерсти. Мы уж думали, его никто не заберёт – мы же не могли оставить у себя такую мышиную стаю, начали раздавать. Кто-то напугал нас, что в городе живёт хозяин удава, который приобретённых в дар или за плату мышек и крысят скармливает своему питомцу. Из страха, как бы наши малыши не пошли на корм голодной змее, жена устраивала каждому претенденту на получение мышонка довольно непростое собеседование. Долго ли, коротко ли, но мы всех мышат раздали. Остался только абсолютно лысый Четырнадцатый. Но, оставшись один, только со своими мамой и папой, этот сорвиголова успокоился, перестал метаться как угорелый и через неделю покрылся новой шерстью, выглядевшей даже лучше прежней. Его забрал какой-то очень старенький дедушка. Было видно, что они сразу понравились друг другу и тут же подружились.
Всё хорошо с мышками, кроме одного. Слишком уж мало природа отпускает им времени в нашем мире. Всего год или чуть больше. Вот и состарились наши Иван Петрович и Лиза. Она заболела первой – онкология молочной железы. Опухоль была очень большая, размером в половину самой мышки. Я понёс её к знакомому ветеринару в надежде на его золотые руки. Доктор сказал, что надо оперировать как можно скорее – у мышек очень быстрый обмен веществ и опухоли растут быстро. Операцию назначили на следующий день. Действительно, утром я с ужасом увидел, что моя Лиза – это бесформенная безобразная опухоль, из которой на меня с мольбой сморят страдающие чёрные глазки.
Ветеринарный хирург был с утра в приподнятом настроении, по его бодрым налитым щекам разлился энергичный румянец, губы несколько волнительно улыбались, взгляд цеплял маленького серого пациента чётко и быстро. Он принял от меня Лизу в свои руки, во многих местах покрытые рваными следами перепуганных собачьих зубов. «Делаем наркоз», – пояснил он и произвёл инъекцию. Ничего не произошло, и последовал дополнительный укол. Усыпляющее подействовало не сразу. В первую очередь у Лизы отнялись задние лапки. Она и до этого понимала, что в больницу её привезли не просто так, но после частичного паралича совсем запаниковала. Маленький серый бесформенно-безобразный клубочек, подтягиваясь передними лапками, добрался до меня и, глядя умоляюще прямо в глаза, вскарабкался по рукаву и принялся искать убежище за пазухой. Там она и уснула в надежде, что большой и сильный хозяин спасёт её. Нет, не хозяин, а любимый и любящий друг. Ветеринар сказал, что операция продлится часа два и я пока могу ехать по своим делам. «По своим делам» я, конечно же, не поехал, а все два часа отсчитывал шаги у дверей операционной. Хирург сразу предупредил, что шансов на удачный исход мало, потому что опухоль большая, а зверёк крохотный.
Но исход вышел вопреки неблагоприятному прогнозу благоприятный. Мою спящую мышку вынесли из хирургии искусные искусанные руки. Эти руки принадлежали уже не совсем тому же человеку. В операционную входил бодрый, румяный, энергичный мужчина, а вышел вымотанный, бледный, сутулый, постаревший за эти два часа лет на десять и похудевший килограмма на три. Щёки его ввалились, уголки губ поникли, взгляд выражал крайнюю усталость. Маленький пациент потребовал огромных затрат человеческих усилий. И выжил. Лиза снова была стройной мышкой, весь бесформенный опухолевый ужас был из неё вырезан. Поперёк всего тела, от горла до паха, сквозь зелёнку проступал неимоверно толстый шов, затянутый чёрной ниткой. Грызунов не перевязывают. Доктор пояснил, что нужно держать Лизу в руках и обязательно греть ей ушки. Если ушки замёрзнут, она умрёт, не выходя из наркоза. Я грел эти ушки до самого вечера. После этой операции Лиза совершенно поправилась, шов разгладился и зарос. Она прожила ещё несколько месяцев – по человеческим меркам – больше десяти лет. Совсем состарившись, она уже почти не выбиралась из своей деревянной избушки, в которой как-то ночью умерла от остановки сердца. Иван Петрович умер немного раньше. С тех пор прошло больше пятнадцати лет, но я всегда с нежностью вспоминаю тот год, который мне довелось прожить с этими чудесными созданиями – двумя серыми мышками, Лизой и Иваном Петровичем.
Каким-то странным образом всё в нашей судьбе повторяется. Некоторые повторы мы замечаем, другие проходят мимо нашего внимания. Вот и имя Лиза в моей жизни повторилось. Освобождая новые российские территории от новых фашистов, наша группа после зачистки очередного из многочисленных донецких степных поселений обнаружила в одном из погребов тела местных жителей. Расстрелянных. Мы их начали осматривать, поднимать из погреба, ставшего для них склепом. И вот когда ребята уже выносили наверх очередное тело, из-под старушки в коричневом пальто показалось бледное детское личико. «Кто тут?» – спросила девочка. Почти в полной тьме я сначала, конечно же, напугался, не ожидая услышать живой голос. «Я», – хрипло ответил я.
«Папочка, у меня глазки горят». Услышав это, я нащупал фонарик и посветил в сторону голоса. Там была девочка от силы годиков трёх. Её лицо было направлено прямо на меня, но девочка не видела. Не могла видеть. Вместо ясных детских глаз в обеих её глазницах зияли гноящиеся ожоги. Подонки выжгли ребёнку глаза сигаретами. Никакого писательского мастерства недостаточно, чтобы передать испытанные мною тогда чувства. Разум покинул меня не в силах вынести увиденного, а потом вернулся не сразу. Если бы только мне можно было завыть, то у воющих по ночам на луну волков разорвало бы сердца от звуков, исходящих из моего горла. Но выть было нельзя – она и так напугана, при ней убили всех родных, и она думает, что пришёл папа, который отведёт к доктору и глазки перестанут болеть. Девочка доползла до меня, нащупала рукав и прижалась к груди, одетой в бронежилет.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Меня зовут Лиза, разве ты забыл, папочка?
Нет, я не забыл. Помню. Всё помню. Я захотел заплакать, отчаянно хотел, чтобы слёзы хоть немного облегчили восприятие всего этого. Но не мог, не было слёз. Я прижал Лизу к себе, как раньше прижимал другую Лизу. Теперь это моя доченька. Она и не догадывается, что её настоящего отца убили вместе с остальной семьёй фашисты. Это хорошо, пусть не догадывается. Ей так будет хоть немножко, но легче. Часть груза случившегося с ней горя дальше понесу я. Девочка Лиза чем-то напоминает ту серенькую маленькую Лизу. Или мне просто так кажется. Я ласково называю её моей мышкой, и ей нравится. Она уже смеётся, играет, балуется, капризничает и делает всё прочее, что свойственно маленьким детям. Только не видит.
Всей душой надеюсь, что Мышка не помнит того, что с ней произошло. Что сработали в трёхлетней психике защитные механизмы, стёршие память о фашистах, прижигающих её широко открытые, испуганно глядящие глазёнки своими недокуренными сигаретами с обслюнявленными мундштуками. Что не запомнила она своё ползание по остывающему телу истекающей кровью бабушки в холодном, тёмном, затхлом запертом погребе. Потому что помнить такой ужас невозможно. Но я боюсь спросить Мышку об этом. Вдруг даже не по ответу, а по интонации я уловлю, что она это помнит. Или сам мой вопрос, какой бы он ни был старательно завуалированный, разбудит в детском подсознании смертельный ужас наполненного трупами подземелья.
Но это буду помнить я и никогда не забуду. Потому что каждый раз, когда Мышка обращает ко мне своё розовощёкое, курносое, безглазое лицо, до боли в сердце всплывают в моей голове те первые её слова: «Папочка, у меня глазки горят».
