На улице в винных пятнах

Платон Беседин

Александр Рязанцев. Хлеб, вино и одиночество.

– М.: Синяя гора, 2025.

Название – очень важная, ключевая история для книги, для любого произведения. Это банальность, да, но куда без неё? Попробуй избавиться. Подчас, собственно, остаётся одно лишь название – и ничего больше. Оно либо приходит сразу, либо рождается в муках. Так вот, мне хочется спросить Александра Рязанцева: «Как рождалось название его дебютной книги»? Если бы я мог, то забрал бы его себе.

«Хлеб, вино и одиночество» – это почти прекрасно. И так по-писательски. Что вижу, слышу, чувствую я, когда читаю эти три слова и один союз на обложке? На ней изображены фонарь, книга, стол, и вино на ней есть тоже, а вот хлеб отсутствует. Всё оформлено так, что вспоминаешь набоковское: «Писатель рождается в одиночестве». По нынешним временам и живёт он в одиночестве тоже. Кому нужен его труд?

Однако из-за названия книги Рязанцева вспоминаешь не Набокова, а совсем другого жителя Американских Штатов. Он, кстати, тоже переехал туда, а родился в другой стране. Я говорю о Чарльзе Буковски. О его книгах «Хлеб с ветчиной» и «Из блокнота в винных пятнах». Ещё у Буковски есть блистательное: «Ничто не удержит человека от писательства. Только он сам». И далее. Найдите, прочтите.

Рязанцев, конечно же, не Буковски. Другой стиль, другая жизнь, другие мерки, но мне видится, что работает он примерно так же. Не в смысле выпивает, упивается, напивается, нет. Я видел Рязанцева живьём: он умный, интеллигентный парень. Говорят, он очень хороший литературный критик. Может быть, может быть. Но я думаю, что важно другое. Как и Буковски, Рязанцев фанатично влюблён в литературу. Он дышит ею, и он же состоит из неё. Нельзя отнять, извлечь, забрать её у него. Потому что тогда и Рязанцева не останется.

Мне нравятся такие «безумные фанатики». Особенно сейчас, в век ИИ. Только они и станут давать отпор, когда Слово приговорят. Те безумцы, которые размышляют о литературе как о самом главном явлении на свете. Без шуток, без сомнений, без экивоков. Как и сто, как и двести лет назад. Хотя всё изменилось. Этой уверенностью самого главного дышит книга Рязанцева «Хлеб, вино и одиночество». Вот что важно. И вот что внушает уважение.

Буковски на первый взгляд писал о пьянчугах, но на самом деле он писал о метущихся, брошенных, рефлексирующих. Писал об интеллигентах, о тех, кто пытается если не изменить мир, то хотя бы на время заключить с ним договор о ненападении. Правда, в мире Буковски из мира литераторов, в общем-то, был он один. Рязанцев показывает куда больше тех, кто причастен к миру литературы. Так происходит в заглавном рассказе «Хлеб, вино и одиночество» или в другом, чуть менее удачном, – «Уходя, гасите свет». Где-то рядом притаился Роман Сенчин. Вспомните, о каком произведении я говорю? Подсказок не будет.

Это стремление к Слову и туда, где есть Слово – настойчивая попытка преодоления одиночества. Не всегда убедительная, но определённо решительная, подчас мужественная даже. Одиночества в прозе Александра Рязанцева действительно много. Обложка не обманула. Больше всего его в рассказе «Корона в огне», и я выражусь просто: эта вещь – одна из сильнейших в сборнике. В ней дышит то, что у нас попытались отнять. В ней есть подступление к тем временам, когда у нас попытаются забрать и Слово. Кто встанет на защиту тогда? Фанатики. Они есть в книге «Хлеб, вино и одиночество».

И ещё. Рязанцев чудовищно начитан. Он справочник по литературе. Но справочники сухи, а проза Рязанцева – нет. Она дышит, она заставляет выйти на ту самую улицу, где когда-то мечтал о том, чтобы стать писателем. И, в общем-то, до сих пор мечтаешь, хотя столько лет прошло. Улица не кончается.