Над дорогою ангелы выжимают бельё

***
Дохлыми амёбами луж
город разложился у ног. 
У подруженьки новый муж. 
У меня же только одно 

место от судьбы и любви – 
воспитать его ремешком! 
…Город втиснут в серенький твид – 
у него суровый дресс-код 

в офисе разбитых сердец, 
проспиртованных печеней. 
На когтистых лапах песец, 
как на Русь лихой печенег, 

наступает. Но Русь и я – 
силища великая, и 
не такого били зверья! 
... водяные знаки мои – 

слёзы, улиц – лужи, Земли – 
Ноевы ковчеги – в закат... 
Мы спасёмся – только озлись, 
Ванька, от петушья клевка. 

Всех вокруг себя раскидай 
и закон Небес утверди… 
…У подруженьки новый рай – 
у меня всё
тот же в груди. 

Ненасытен мир – как любой, 
кто здоров и силушкой дюж. 
На его тарелке любовь 
дохлыми амёбами душ 

не заменишь. Хрупкая нить 
режет масло резче, чем нож. 
Не себя – другого – скормить – 
в этом лучше нас не найдёшь. 

Только скольких в пасть ни бросай – 
а твоя придёт череда. 
Ну-ка, где там твой новый рай, 
Ванька? 
Город, небо, вода… 

*** 
С утрева делать нечего. День будто сдутый шар. 
В окна вползает к вечеру потного полдня жар, 
температурит, лапушка, хочет моих пилюль. 
Не разрешает бабушка. А на дворе июль. 
Где-то в Сибири лаково-белым цветёт сирень. 
Наша же в май отплакала, словно в подушку. «Встрень 
дедушку с поликлиники, медленно он идёт. 
И ходунков,  былинонька, Бог тебе не найдёт 
в старости», – прошептала мне бабушка, хлеб в руке, 
мякиш, как льдинку талую, плавя на языке, 
ложечка, чай взволнованный, дует, жара, жара… 
Я в белых шортах новеньких прыгаю со двора – 
и мотыльком по улицам. Медленно он идёт… 
Бог – не слепая курица – что-нибудь да найдёт, 
что-нибудь да отыщется летним тягучим днём… 
На ветростёклах тыщами – блики. …Давай свернём 
в тот переулок, дедушка, помнишь, ты там играл 
в детстве и с некой девушкой угол облюбовал 
для поцелуя первого… Сам рассказал. Забыл? 
Как в воскресенье Вербное веток ей раздобыл,
хоть запрещали праздновать, – в церковке освятив… 
Бог – Он болезнь заразная. Скольких «врачей» сплотив,
мудрых и доморощенных, не излечила власть 
прежняя.  …Так короче нам, бабушка заждалась – 
маленькая и верная, будто лампадный свет, 
помнящая те вербочки тысячи тысяч лет. 
Чаю тебе остудим мы, булочку подадим. 
Видит Господь: не судим мы – будет же не судим 
мир, оголённым проводом тычущийся в живьё… 
Бог – дай Ему лишь повод – нам сердце отдаст Своё. 

***
Стою, отдыхаю под липами
под ритмы собачьего лая.
Больна, как Настасья Филипповна,
сильна, как Аглая.

С короткими слабыми всхлипами
река берега застилает…
Люблю, как Настасья Филипповна,
гоню, как Аглая.

Мне б надо немного молитвы, но
в спасение вера былая
мертва, как Настасья Филипповна.
Жива, как Аглая,

лишь память. Врастая полипами
в кровинки, горячкой пылает
в душе у Настасьи Филипповны,
в уме у Аглаи.

Но либо под облаком, либо над
землёю – в полёте поладят:
с судьбою – Настасья Филипповна,
с собою – Аглая.

Я тоже не просто улитка на
стволе. Оторвусь от ствола я.
Сочувствуй, Настасья Филипповна.
Завидуй, Аглая.

***
Как хочется чего-то горностайного, 
Чтоб на душе свернулось тёплой нежностью… 
А в ней бездомные собаки режутся 
На слово в кости озверелой стаею. 

Как хочется чего-то горностайного… 
Не мёртвый мех – живое. Но у зверика 
Есть коготки и зубки – что Америка: 
Снаружи – белопушье, в пасти – тайный яд… 

Как хочется чего-то горностайного: 
Уснувшего, беспечного и тихого… 
Напрасно лезешь на душу мне ты, хомяк! 
Грызи своё зерно и не читай меня. 

Катастрофа, но не беда

Народы, а Гольфстрим-то остывает!

…На роды женины не успевает
мой друг Иван, хотя и обещал ей
присутствовать… Противные пищалки
орут из пробки инорассекаек,
и дела нет им, что беда такая:
не увидать самейшего начала
новейшей жизни…
Чтоб не опоздало
на отпеванье матушки-планеты,
раскрученное вещим интернетом,
скопленье конференции из Рима –
толпа машин спасателей Гольфстрима –
спешащее на важные доклады…

– Гуляйте садом!
– С адом?
– Хоть с де Садом!

Вы, пассажиры новеньких визжалок,
чьё время так безжалостно безжало,
спасатели – но не – и в этом ужас! –
спасители, –
глаза бедняги-мужа
виднее сверху и прямей наводка:
вот он стоит и взглядом метит чётким
всех тех, кому хреново, но не плохо.

…А тут, где ждут, меж выдохом и вдохом –
столетия, стомилия, стотонны…
Стозвездиями небо исстоплённо
сточувствует и к стойкости взывает…

А где-то там чего-то остывает…

ЕдИночество

…Бессильным матом кроется полено
противу смерти медленной в огне…

В конкретно-данный миг
во всей Вселенной
не сущ никто,
чтоб думал обо мне.

Ни мама, ни подруга, ни любимый,
ни Бог вокупе с аггелы Его…
Такой вот миг – весомо-измеримо-
циферблатированный в торжество
недоменяемой модели мира.

А по углам –
не видно
ни черта!

Похоже, и они гуляют мимо.
Оно понятно: комната пуста,
в ней – ни души. Что побирать во плен им?
И тела – ни. Пожалуй, даже – не…

А есть ли я,
понеже у Вселенной
нет ни единой мысли обо мне?

***
Автостопом не езжу я. Но бывает: моё
невезенье спасает случайный угодник.

…Над дорогою ангелы выжимают бельё:
видно стирка большая на небе сегодня.
Хлещет ливень, и дворники, как ресницы актрис,
если те удивляются, глупо моргают.
И амурчик пластмассовый на шнурочке повис.

А за окнами – хоррор: клыки раздвигая,
чернонёбного неба прожорливый зев,
как язык, жадно высунул нашу дорогу…

Таем мокрой конфетой на нём, не успев
запретить себе право ушами потрогать
плешь отжившего лета и маленький дом,
что водила купил бы, а я не купила.

А за окнами – триллер: там гоняется гром
за преступницей-молнией.

…Слишком уж милый
ваш амур – для того, кого дома не ждут…
И кто так одинок…  И чьё сердце так стынет…

А за окнами – сказка: расстилают и бьют
ангелята вальками льняные просты′ни…