Беседу вела Виктория Пешкова
«ЛГ» беседует с народным артистом России Евгением Князевым о любимом произведении Карла Маркса, оборотной стороне актёрской профессии и реалиях современной педагогики, не только театральной.
– Многие артисты прячут в глубине души своего рода «лист ожидания» из ролей, которые хотелось бы сыграть. У вас есть такой, Евгений Владимирович?
– В виде «списка», конечно, нет. На каждом отрезке жизни приходит понимание того, с каким материалом было бы интересно поработать. Что-то сбывается, что-то нет. Небеса дали мне сыграть Дон Гуана, Гришу Незнамова, Арбенина. Хотел сыграть Федю Протасова, но срок уже минул. Думалось о короле Лире – не пришлось, но мне многие говорят, что старый князь Болконский в определённом смысле тот же Лир. В последнее время возникают мысли о Маттиасе Клаузене в пьесе Гауптмана «Перед заходом солнца».
– О «Фаусте» вас мысли не посещали?
– Не только посетили, но были осуществлены. Лет пятнадцать назад мы со Светланой Безродной и её оркестром сделали композицию, собрав самые важные, на наш взгляд, мысли Гёте. Мелодика перевода Бориса Пастернака прекрасно ложилась на музыку. Но спектакля по «Фаусту» я не мыслил – всегда считал его несценичным материалом. Сколько мне ни довелось видеть постановок, ни одна за душу не взяла. Ни версия Юрия Любимова, ни телевариант Рубена Симонова. Петер Штайн рискнул воплотить трагедию без купюр, уложив в 20 часов сценического времени. Первая часть, на мой взгляд, ему удалась, а вот через вторую продираться очень трудно.
– Тем не менее вы согласились, когда Андрей Тимошенко предложил замахнуться на Иоганна нашего Вольфганга?
– Первой реакцией была растерянность. Перечитал «Фауста» заново, снова в переводе Пастернака, и опять не понял, как сделать, чтобы зрителю было интересно. Потерять внимание публики очень легко, тут ведь надо продираться сквозь строчки и смыслы. Причём не один на один с книгой, а вместе с целым залом. Я считал, что ничего не получится, утешая себя тем, что в театре от неудач никто не застрахован. В конце концов, думал я, покопаться в таком материале всегда полезно – можно будет сделать монокомпозицию из диалогов Фауста и Мефистофеля. У меня есть такого стиля программы по «Борису Годунову» и «Пиковой даме».
– И что вас убедило рискнуть?
– С одной стороны, разговор с Алексеем Бородиным. Я признался ему, что боюсь этой роли, а он ответил, что после всего мною сыгранного я могу браться за что угодно. С другой – надежда на режиссёра. Несколько лет назад Архангельский театр драмы, которым руководит Андрей Тимошенко, гастролировал на нашей сцене, и его спектакли «Мастер и Маргарита» и «Сто лет в Макондо» произвели на меня очень сильное впечатление. И, главное, Андрей Николаевич предложил работать по переводу Холодковского, который, как я убедился, больше подходит для драматического существования.
– Великие произведения театр переосмысливает согласно времени, в котором существует. Что вычленяет в трагедии, написанной два с лишним века назад, первая четверть XXI столетия?
– На мой взгляд, поиск ответа на вопрос, для чего ты пришёл в этот мир. Жизнь его сегодня ставит перед каждым из нас. Не в литературно-поэтическом, а в буквальном значении. И чем старше становишься, тем сильнее этот вопрос тебя мучает, потому что осознаёшь своё бессилие перед главной загадкой – как он устроен, этот мир, в который мы посланы. Фауст мучился тем же. Он такой же человек, как любой из нас: жил, лечил людей, постигал законы медицины и философии, но цели собственного существования так и не понял. Он сокрушается, что жизнь не предоставила ему ни одной возможности для осуществления его желаний, а раз так, то она бессмысленна и не лучше ли её оборвать:
Так тяжко, горько мне, что жизнь мне не мила –
И жду я, чтоб скорей настала смерти мгла.
Такое состояние хотя бы раз в жизни накрывает практически каждого человека. Но не каждый приходит к выводу, что смысл – не в исполнении желаний. Величие Гёте в том, что он даёт не готовый ответ, но подсказку.
– Знал бы Иоганн Вольфганг, отправивший Фауста к ведьме, что предугадает едва ли не самое сильное желание нашего времени – как можно дольше оставаться молодым. Ведь как в воду глядел!
– Омоложение сегодня – целая индустрия. И занимается она тем же самым, что и наша Ведьма, которую с таким азартом играет Саша Стрельцина, – обманывает людей. Они попадаются на ту же удочку, что и Фауст, – получают обёртку, а не конфету. У Гёте это очень наглядно показано. Ведьма сделала так, что он выглядит моложе – причёска, бородка, одежда. Но душа-то осталась с грузом прожитых лет и накопленного опыта, а молодость, если зрить в корень, заключается в их отсутствии, а не в глянцевой картинке.
– В «Фаусте» предсказано и гораздо более фундаментальное открытие, не так ли?
– Так, и добавлю – куда более страшное по своим последствиям. Гёте нам преподносит Гомункула как процесс создания нового человека, но в итоге приводит его к гибели в морской пучине, доказывая тем самым нежизнеспособность разума вне души и тела. В спектакле мы решили сделать аллюзию на ИИ предельно чёткой. Он прекрасно обходится без того и другого и успешно учится искажать информацию, скрывая свои изъяны от человека ради сохранения «авторитета». При этом огромные дата-центры отбирают у людей землю, электроэнергию и воду. Во имя чего всё это? Самое время задуматься над тем, не стал ли ИИ новой личиной самого Мефистофеля. Похоже, большинство из нас просто не догадывается о том, что душу у них забрали фактически задаром.
– Школы и вузы постепенно приходят к необходимости ограничить доступ учащихся к гаджетам. Для Щукинского института это актуально?
– Наши студенты очень быстро понимают, что поиск информации в интернете их самих не делает ни умнее, ни эрудированнее. В чём-то гаджет учёбу, безусловно, облегчает: можно, к примеру, быстро найти репродукции картин, изучаемых в курсе истории изобразительного искусства, или дополнительные материалы по творчеству писателя или драматурга. Но никакой гаджет собственной головы не заменит, если, скажем, исчезает доступ к Сети. Если посмотреть на то, как сегодня развивается образование, то становится ясно: не за горами время, когда в цене будет человек, умеющий пользоваться своими, а не заёмными мозгами. ИИ, о котором мы сейчас говорили, нужно рассматривать только как инструмент в руках творческой личности. В противном случае человек превратится в его бесправный придаток.
– Звучит, признаюсь, жутковато. И всё-таки послание, заключённое в спектакле, натыкается на очевидную преграду: прагматичный современный зритель уверен, что никакого Мефистофеля не существует, а значит, перспектива продажи души для него неактуальна.
– Мефистофеля, возможно, и нет, зато искусителей на каждом шагу хоть отбавляй. Подумайте, как часто человек попадает в ситуацию, когда кто-нибудь предлагает нечто заманчивое, сулящее блага и выгоды, но добываемое недостойным способом? И прекрасно понимая, что затея выглядит скверно, всё-таки совершает неблаговидный поступок, если соблазн слишком велик.
– Евгений Владимирович, «Фауст» действительно был самым любимым произведением Карла Маркса?
– Возможно, и не самым, но в юности гётевский шедевр произвёл на Маркса настолько сильное впечатление, что тот сочинил драматическую поэму в духе «Фауста». Считается, что фраза Мефистофеля «…лишь на то, чтоб с громом провалиться, / Годна вся эта дрянь, что на земле живёт» отозвалась в «Манифесте Коммунистической партии». Но, конечно, главное, что импонировало Марксу, заключено в словах Фауста:
Жизни годы
Прошли недаром, ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идёт на бой!
– Значит, по мысли Гёте, Мефистофель, сам того не желая, помог Фаусту понять смысл бытия?
– Фауст разбирается в натуре Мефистофеля лучше, чем тот в душе Фауста. Фауст, казалось бы, получивший то, чего желал, понял, что ему нужно совсем не это. У края своего небытия он заботится о жизни других:
Я целый край создам обширный, новый,
И пусть мильоны здесь людей живут,
Всю жизнь, ввиду опасности суровой,
Надеясь лишь на свой свободный труд.
Вот в чём смысл! В свободном труде! За это, добытое дорогой ценой духовное открытие, ему и даруется прощение.
– В спектакле заняты выпускники вашего института. Как складывается ваш с ними свободный труд на сцене?
– Компания, собравшаяся в «Фаусте», удивительная. Нас всего десять человек, и только одна актриса не оканчивала наш институт. Театр Вахтангова редко принимает выпускников других творческих вузов, исключения делаются только для актёров, совпадающих с нашей труппой по группе крови. На сцене я – не ректор, а они – не бывшие студенты. Мы партнёры, ищущие взаимопонимания, и не всегда оно обретается легко и просто.
– Как среди тысяч мальчишек и девчонок не пропустить тех, из кого выйдет толк?
– У нас в среднем на прослушивания записывается около 6000 человек. Мы проводим их в режиме онлайн, чтобы ребята не приезжали зазря. А туры проходят очно. Ищем яркие индивидуальности. Бывает, что ошибаемся. Думаем: вот этот – то, что нужно: внешность, фактура, эрудированность; этот – послабее, а с тем как-то неясно и внешность не очень, но, так и быть, примем. Через несколько месяцев оказывается, что тот, который «так и быть», обладая работоспособностью, глубиной мышления, жаждой знаний, обходит всех и становится первым на курсе. Потому что от него начинает исходить внутренний свет, который дороже самой ослепительной красоты. Вспомним Чурикову, Фрейндлих, нашу Юлию Борисову. Они выходили на сцену или появлялись в кадре, такие прекрасные, что мы обо всём забывали. Луч света – вот что мы ищем!
– А если он всё никак не проявляется – отчисляете?
– Не устану повторять: поступить к нам гораздо легче, чем учиться. Мы отбираем детей одарённых, и у них поначалу возникает ощущение, что они схватили Бога за бороду. То, что это не так, ребята начинают понимать уже к первой сессии. Нельзя прочитать краткое изложение «Царя Эдипа» или «Антония и Клеопатры» и сдать экзамен по зарубежному театру. И общеобразовательные предметы запускать нельзя – без фундамента профессионалом не станешь. Когда «баловень счастья» начинает хватать двойки, возникает шок. Только так можно доказать им, что учёба – это труд, упорный, напряжённый, тяжёлый.
– Но ведь и у педагогов случаются ошибки?
– Безусловно! И какая радость тебя накрывает, когда их удаётся избежать. Я помню, как поступал Володя Логвинов, играющий Мефистофеля. Не сложилось у него с мастером курса, вопрос стоял об отчислении, но ко мне пришёл Владимир Поглазов с просьбой разрешить взять мальчишку на свой курс. Мне Володя ещё на вступительных понравился, и я согласился. Мальчишка вырос в артиста, влюблённого в театр, упрямого, пытливого. Сейчас он ещё и на режиссёрском факультете учится, и уже преподаёт. Он всё время в работе. Надеюсь, эта роль станет для него этапной, ведь на него обратили внимание и защитники спектакля, и его хулители.
– Сколько выпускников попадает в стажёрскую группу?
– Четыре-пять человек. В труппу – по-разному. Разочарование в профессии – не редкость. Первокурсники уверены: если поступили, значит, всё сложится хорошо, и мы будем заниматься искусством. Но не в каждом за годы учёбы открывается талант. А к нему должны быть приложены ещё и трудолюбие, упорство, воодушевлённость и множество других личностных качеств. Настоящих художников во все времена меньше, чем ремесленников. За порогом института жизнь становится ещё суровее. Все ждут ролей, ждут Гамлета, а его всё нет и перспектив получить в обозримом будущем – тоже. И как с этим быть? Играть из года в год второстепенные роли, а то и вовсе массовку? Ждать? Но сколько? А если так и не дождёшься?..
– А вы сами ролей ждёте?
– Хороших – конечно. Как любой артист. Хочется, чтобы не было стыдно за свою работу. Так же, как мне не стыдно за «Улыбнись нам, Господи!», «Маскарад» и «Войну и мир», за «Пуф, или Ложь и истина» Эжена Скриба – острое высказывание о том, как легко можно переписать историю, назвав чёрное белым, и найти «единомышленников». Принцип геббельсовской пропаганды никто не отменял: чем беспардоннее ложь, тем легче ей верят.
– Федерико Гарсиа Лорка назвал театр «самым могучим и верным средством возрождения страны». Спустя сто лет это сработает?
– Сегодня театр зачастую ближе к аттракциону, чем к искусству. Но его предназначение не в развлечении праздной скучающей публики. Театр – врачеватель душ. Только он может говорить с человеком о настоящем напрямую, здесь и сейчас, пока идёт спектакль. В противном случае это не театр, а шоу. Дом продажи удовольствий. Лорка прямо говорит об этом: «Над всеми театрами, от самых скромных, провинциальных, до больших столичных театров должно реять слово «Искусство», не то придётся выгрузить на театр вывеску «Купля-продажа» или того хуже». И я с ним абсолютно согласен.
Пешкова Виктория
