Наваждение первой любви

От Платона, чьи диалоги перечитывал не раз, Бунин знал, что первоначально эта космическая энергия, родственная поэтическому вдохновению, выражается в эротическом «устремлении к прекрасным телам», которое на пути восхождения миста к прекрасному самому по себе и обретению андрогинной полноты бытия трансформируется в любовь к прекрасным душам, не совместимую с чувственными экстазами, с «первой мессой пола». Острые, болезненные до безумия переживания тупиковости платоновской дихотомии душа–тело были показаны писателем в повести «Митина любовь». Лишь на первый взгляд эта бунинская вещь может показаться благодатным источником для спекуляций психоанализа, не ведущего к открытию каких-либо новых, одухотворяющих нас смыслов. Внимательное прочтение текста позволяет вскрыть бунинскую философию любви, не имеющую ничего общего с «переносом импульса похоти в космический план» (Даниил Андреев), сублимацией полового инстинкта (И.А. Ильин) или проекциями профанического эроса. Даже сцена Митиного падения с деревенской красавицей Алёнкой (Афродитой Простонародной), подменившей на какие-то мгновения лучезарный образ идеализированной им Кати (Афродиты Урании), становится эпизодом космической мистерии любви. Вот почему мы не можем согласиться с Иваном Ильиным, с высокомерием ортодокса утверждавшим, что «искусство Бунина по существу своему додуховно». Между прочим, этот тезис опрокидывается бунинскими переводами поэмы «Манфред» и мистерии «Каин». Кроме того, отметим, что духовность в том или ином виде всегда присуща искусству как человеческому мастерству и умению.

Именно эта проблематика, связанная с «дуализмом любви», и образует смысловое ядро повести «Митина любовь». Ссылка Бунина на историю «падения» его племянника Николая Пушешникова, как и упоминание Владимиром Набоковым о Мите Шаховском (брате Бунина), будто бы ставшим для писателя прототипом героя повести, ничего не дают нам для понимания её философского содержания. Иное дело Ницше с его необычным толкованием феномена человеческой телесности, поднимающим личность над мучительной дихотомией душа–тело и открывающим для неё горизонт «сверхчеловеческого счастья». Суть этого нетрадиционного толкования – в отказе от характерного для платонизма видения тела как обременяющей бессмертную душу аморфной массы (грязи) и соответствующей идеологии умерщвления плоти, от многовекового предубеждения против телесности, изображаемой теперь в совершенно новом свете как объективация воли к мощи, которая хочет не столько «сохранить», сколько превзойти самоё себя. Воля – как оборотная, имматериальная сторона живого тела, его внутренняя «формирующая форма» – и создаёт видимость красоты (прекрасной индивидуальности) постольку, поскольку удерживает множество сконцентрированных в человеке сил в некоем равновесии, в гармонии. Вот почему за платоновским «устремлением к прекрасным телам» (как и за фрейдовским бессознательным сексуальным влечением) скрывается на деле вожделеющая воля, стремление одной воли доминировать над другой. В таком случае и любовь – это не столько «жажда целостности», утоляемая в телесном соприкосновении противоположных полов, сколько рискованное, смертельно опасное столкновение волений, борющихся за «превосходство» друг над другом. При этом каждая из противоборствующих сторон предстаёт для другой в обманчивом и чарующем телесном облике, не являясь чем-то телесным по своей сути и, как правило, сопротивляющейся порабощающему её опредмечиванию, не желающей быть чьей-либо вещью, игрушкой.

Дарья Мережко. Иван Бунин «Митина любовь»

Вопреки своему первоначальному замыслу Бунин создаёт повесть о Митиной ненависти к девушке, отказавшейся принять навязываемую ей роль «рабы любви», вести несобственное бытие-при любовнике-собственнике, вызывающей в последнем «злую враждебность» по отношению к себе. «Ты любишь только моё тело, а не душу!» – горько сказала однажды Катя. Опять это были чьи-то чужие, театральные слова, но они, при всей их вздорности и избитости, тоже касались чего-то мучительно неразрешимого». Автор явно встаёт на сторону своего главного персонажа, озабоченного одним вопросом: принадлежит ли ему Катя или «уже не принадлежит»? Вопрошание неуместное, так как касается лица, а не вещи подручной. Даже в самой постановке вопроса есть что-то оскорбительное для личности, противящейся какому бы то ни было манипулированию. Кажется, что вместе со своим героем Бунин приходит к пониманию неразрешимости антиномий языческого и христианского платонизма, неприменимости дихотомий разорванного, несчастного сознания (душа–тело, дух–плоть) к эротическому опыту личности, переживающей свою телесность уже не как бремя, а как выражение собственной свободной воли, будь то аполлоническая воля к обретению прекрасной формы или дионисическая воля к беспорядку и безобразию. Мы видим, что любовь стала для Мити не одним из «проявлений страсти» (как казалось ему самому), а, скорее, выражением слабости и несвободы его воли, очарованной мучительной и «непостижимой прелестью» форм женского тела и не решившейся на прорыв к «сверхчеловеческому счастью», невозможному без отказа от установки на обладание. При этом человеческое, слишком человеческое счастье с «Афродитой пошлой» оказалось для Мити неприемлемым. Платоническая же любовь к Кате превратилась в ненависть, обострённую сознанием несоответствия возлюбленной архетипическому образу вечно женственной «Афродиты небесной». Ненависть – это феноменальное обнаружение воли к ничто, которая в своей обращённости на другого толкает влюблённого на убийство, в направленности же на самого себя – к самоуничтожению.